Лужок черного лебедя

Я знал, что хочет сказать миссис де Ру. «Вот видишь, ты можешь читать вслух, не запинаясь». Но есть вещи, которых не понять даже логопеду. Очень часто, даже в период самого сильного обострения, Висельник по временам позволяет мне говорить все, что угодно, даже слова на опасные буквы. Он это делает: а) чтобы дать мне надежду, что я вылечился, и потом с наслаждением эту надежду уничтожить, и б) чтобы позволить мне обмануть других ребят и сделать вид, что я нормальный, и при этом держать меня в страхе, что все откроется.

Но это еще не все. Однажды я сформулировал четыре заповеди Висельника.

Первая заповедь.

Да убоишься ты логопедов и будешь вечно прятаться от них.

Вторая заповедь.

Да будешь ты душить Тейлора, когда он боится, что начнет запинаться.

Третья заповедь.

Да застанешь ты Тейлора врасплох, когда он не боится, что начнет запинаться.

Четвертая заповедь.

Как только Тейлор получит звание «заики» в глазах всего света, да станет он твоей добычей навечно.

Мы прошли мимо кабинета, где воющему младенцу только что сделали укол. В следующем кабинете девушка возраста Джулии сидела в инвалидном кресле. Вместо одной ноги у нее ничего не было. Эта девушка наверняка согласилась бы взять мое запинание, лишь бы ей вернули ногу. Интересно, неужели нам, чтобы быть счастливыми, нужно чужое несчастье. Впрочем, это работает в обе стороны. После завтрашнего утра люди будут при виде меня думать: «Может, я и сижу в дерьме, но мне хотя бы не приходится быть на месте Джейсона Тейлора. Я хотя бы разговаривать умею».

Вот самая чудовищная история, какую я когда-либо слышал. Пит Редмарли поклялся могилой своей бабушки, что это правда, значит, наверно, все на самом деле так и было. Один мальчик в шестом классе сдавал экзамены. У него были ужасные родители, которые все время на него давили, чтобы он учился только на «отлично», и когда этот мальчик пришел на экзамен, он просто сломался и даже не смог понять ни одного вопроса. И вот что он сделал: взял из пенала две шариковые ручки «Бик», наставил острыми концами себе на глаза, встал и со всей силы ударил головой о парту. Прямо в экзаменационном классе. Ручки проткнули ему глазные яблоки и вошли так глубоко, что из глазниц торчали только пеньки длиной в дюйм, и с них капало. Директор школы, мистер Никсон, замял дело, так что оно не попало ни в газеты, никуда. Ужасная, тошнотворная история, но лучше я убью Висельника таким образом, чем позволю ему убить меня завтра утром.

Я серьезно.

Люди всегда думают, что излечить человека от запинания можно по принципу «брось его в глубокую воду – поневоле выплывет». По принципу крещения огнем. Люди видят по телевизору заик, которых в один прекрасный день заставляют выйти на сцену перед тысячью зрителей, и глядь! – из уст бывшего заики вылетает идеальная речь. Все радостно улыбаются: «Видите, он все прекрасно может! Надо было его только по-дружески подтолкнуть! Теперь он совершенно излечился!» Но это полная чушь. Если такое случается, это просто Висельник выполняет первую заповедь. Вернитесь к «излеченному» заике через неделю и посмотрите, что с ним будет. Сами увидите. На самом деле, если бросить человека на глубину, он просто утонет. А крещение огнем вызывает ожоги третьей степени.

‘Tell me. Who are your teachers?’

‘We’ve got different teachers for different subjects.’

‘I mean, what are the writers you revere most greatly?’

‘Oh.’ I mentally scanned my bookshelf for the really impressive names. ‘Isaac Asimov. Ursula Le Guin. John Wyndham.’

‘Assy-Smurf? Ursular Gun? Wind-’em? These are modern poets?’

‘No. Sci-fi, fantasy. Stephen King, too. He’s horror.’

‘“Fantasy”? Pffft! Listen to Ronald Reagan’s homilies! “Horror?” What of Vietnam, Afghanistan, South Africa? Idi Amin, Mao Tse-tung, Pol Pot? Is not enough horror? I mean, who are your masters? Chekhov?’

‘Er…no.’

‘But you have read Madame Bovary?’

(I’d never heard of her books.) ‘No.’

‘Not even,’ she looked ratty now, ‘Hermann Hesse?’

‘No.’ Unwisely I tried to dampen Madame Crommelynck’s disgust. ‘We don’t really do Europeans at school…’

‘“Europeans”? England is now drifted to the Caribbean? Are you African? Antarctican? You are European, you illiterate monkey of puberty! Thomas Mann, Rilke, Gogol! Proust, Bulgakov, Victor Hugo! This is your culture, your inheritance, your skeleton! You are ignorant even of Kafka?’

I flinched. ‘I’ve heard of him.’

‘This?’ She held up Le Grand Meaulnes.

‘No, but you were reading it last week.’

‘Is one of my bibles. I read it every year. So!’ She frisbeed the hardback book at me, hard. It hurt. ‘Alain-Fournier is your first true master. He is nostalgic and tragic and enchantible and he aches and you will ache too and, best of everything, he is true.’