Уже написан Вертер

Не так давно я написал рецензию на катаевский "Белеет парус одинокий", в которой рассматривал творчество автора как представителя классического соцреализма. Однако, с Катаевым всё было далеко не так просто, в самом конце жизни он пишет совершенно несвойственную его стилю повесть, в заголовок которой берет строчку из пастернаковского "Разрыва".

"Уже написан Вертер", построенный по принципу сна главного героя, переплетающегося с реальными воспоминаниями, пронизан экзистенциализмом и чем-то напоминает творчество Кафки и Борхеса. А название, заставляющее вспомнить Гёте и эпоху романтизма, привязано к следующим строчкам стихотворения:
А в наши дни и воздух пахнет смертью:
Открыть окно, что жилы отворить.

Повесть в какой-то степени автобиографична, потому что молодому Катаеву пришлось в 1920 году 8 месяцев провести в застенках одесского ЧК, в чем его обвиняли, и какой ценой ему удалось выйти живым, по большому счету остается тайной, возможно, мучившей своего обладателя до самых последних дней жизни. Ведь за повесть Катаев взялся почти через 60 лет после событий, в ней описанных.

Речь в произведении идет о глобальной инфляции цены человеческой жизни в условиях всепоглощающего социального конфликта. В стране который год идет гражданская война, законов, как таковых нет, есть требование революционной необходимости для одних, и требование спасения Отечества для других, и есть просто люди, которым в этих условиях приходится выживать.

Люди, которые давно пережили романтизм добровольно уходящего из жизни Вертера, люди цепляющиеся за жизнь, но в создавшихся условиях, с обреченностью относящихся к более чем возможной смерти в любой момент.

Иногда повесть подается как произведение о зверствах ЧК, но это упрощенный подход, это произведение о зверствах эпохи, о всеобщем кризисе человеческой жизни и достоинства, что, конечно, не снимает личной ответственности с тех чекистов, которые не могли удержаться от исполнения роли бога, в чьих руках жизни простых смертных. Одним из таких вершителей судеб представлен "ангел смерти" - Наум Бесстрашный. В этом образе выведена реальная личность пламенного чекиста, одного из кандидатов в прототипы молодого Исаева, будущего Штирлица, убийцы Мирбаха - Якова Блюмкина, который позже сам станет жертвой сталинской чистки, проиллюстрировав своей судьбой тезис о "пауках в банке" и "революции, пожирающей своих детей".

Но, события, происходящие в Одессе, и описанные в повести, уже начало этого процесса самоистребления, ведь несколько чекистов гибнут на страницах повести как люди, не оправдавшие доверие, проявившие мягкотелость по отношению к врагу - главному герою, попавшему под раздачу студенту, которого смогла вытащить из застенков мать. Те, кто помог матери студента, заплатили за свою отзывчивость жизнями. Их отличия от Вертера в том, что Вертер уходил из жизни, потому что мир жесток, а их уходили из жизни, потому что мир ТАК жесток: "А в наши дни и воздух пахнет смертью".

Нельзя не сказать пару слов про Ингу Лазареву, жену студента и одну из жертв "ангела смерти", это, как оказалось, она донесла на мужа, а затем на тех, кто его отпустил, но её расстреляли вместе с остальными, с теми, на кого она донесла. Сделано это было потому что Блюмкину недосуг было разбираться кто прав - кто виноват - всех под одну гребёнку, но по сути своей проявился закон справедливости: "доносчику - первый кнут". В образе Инги Катаев создает альтернативу Любови Яровой из пьесы Тренёва и Марютки из лавреневского "Сорок первого". Эти женщины жертвовали любовью ради идеи, и это утверждалось нашей литературной критикой как образец, они не предавали, а делали правильный выбор. Катаевская Инга тоже "делает выбор" ради идеи, но результатом её выбора становятся только смерти, в том числе, её собственная, и выглядит он как самое настоящее предательство.

Повесть Катаева по идее должна была отправиться в стол, но, видимо, уже веяли ветры будущей перестройки, и она смогла увидеть свет в июньской книжке журнала "Новый мир" за 1980 год.

Очень непросто далась мне эта небольшая повесть, написанная в стиле потока сознания в каком-то разорванном и сумбурном сне. А поскольку я всегда слушаю аудиокниги перед сном, то и мой поток сознания прерывался сном и продолжая слушать днем, я ничего не помнил. Так повторялось несколько раз , и я уж хотел бросить ее, но выходным днем я запустил ее опять в сознание и не отпускал, пока не прослушал. Это вторая книга Катаева после алмазного венца, и опять после прочтения начал копаться в интернете, где узнал много интересного, и что побудило меня выписать еще один том из его собрания сочинений.

Тайна странного названия раскрылась сразу четверостишием Пастернака:

Затем, помня его службу и у белых и у красных, решил узнать не о себе ли он писал. Выяснилось, что лишь отчасти, но был и реальный прототип с трагической судьбой. Судьба самого произведения тоже непростая. Она вышла в 80м году и подверглась критике со всех сторон. Коммунисты осудили за очернение истории, а либералы за очернение евреев. Осудил книгу и сам Андропов.

Я еще раз перечитал его биографию, и мне очень захотелось еще читать его книги. А может быть перечитаю и понравившуюся в детстве книгу "Белеет парус одинокий". Как знать. Такие вот мысли

Книгу озвучил неподражаемый Герасимов, и если бы эту книгу слушали либералы, то и его осудили бы за очернение чекистов-евреев)

И. Босх. Фрагмент "Ад"

Естественно, что, прочитав «Катаев. Погоня за вечной весной» Сергея Шаргунова, я тотчас взялся за одно из последние знаковых произведений Валентина Катаева – повесть «Уже написан Вертер».
Каюсь, раньше не читал этот маленький шедевр, написанный восьмидесятидвухлетним Мастером.
Скажу лишь, что названию повести послужили последние строки стихотворения «Разрыв» Бориса Пастернака:
«… Уже написан Вертер,
А в наши дни и воздух пахнет смертью:
Открыть окно, что жилы отворить»
Окрещенную антисоветской, повесть не приняло подавляющее большинство коллег писателя, не говоря уж об официальной критике. Но поразительно, «Вертер» был опубликован в твардовском «Новом мире» вопреки позиции всей редакции по решению, казалось, такого ретрограда, как Михаил Суслов. Удивительны, Господи, дела твои?!
Не хочу касаться содержания повести, кому нужно – тот сам узнает…
Отмечу только, что прототипом героя повествования Димы послужил сверстник Катаева, художник Виктор Федоров. Отец которого, Александр Митрофанович Федоров, был известным дореволюционным писателем. Но, безусловно, автор отразил собственный жизненный опыт, точнее, факты личной биографии. Он сам восемь месяцев был узником тюрьмы одесского ЧК на Маразлиевского и пережил все эти ужасы.
Еще повесть окрестили – антисемитской, не удивительно, ведь все ее отрицательные персонажи евреи. Но Катаев отнюдь не юдофоб, достаточно заметить, что его жена Эстер еврейка, ну и дети от нее по Галахе – тоже, выходит, евреи. Вот так…
И еще один интересный факт?! Кажется, никто из авторов прочитанных мною рецензий не отметил, что участь Якова Блюмкина – прообраза главного злодея Наума Бесстрашного калька судьбы Димы, целенаправленно сданного в ЧК своей любимой женщиной. Блюмкина точно также «оприходовала» его любовница – сотрудница иностранного отдела ОГПУ Елизавета Горская (по мужу Зарубина), в девичестве – Лиза Розенцвейг.
Что еще сказать? Лучше апостола Матвея и не скажешь: «Имеющий уши - да услышит, имеющий глаза - да увидит, имеющий разум - да осознает».

В.Катаев- всем известный автор прекрасных книг для детей,чудесный рассказчик. И вдруг - " Вертер"... Книга, не похожая на остальные произведения автора, очень важная в его творчестве. Первые годы после Революции,Одесса. Бравурная музыка,пестрые плакаты, торжество Советской власти. И- расцвет ленинского террора: доносы,расстрелы без разбора, без суда и следствия,поскольку это не суд, то, что там происходит. Как легко погибнуть! Расстреливают всех- жертв доносов и самих доносчиков, сменившиеся назавтра власти расстреливают тех,кто выносил приговоры сегодня... Человек- песчинка в данных обстоятельствах,что может спасти хрупкую человеческую жизнь? Только неимоверная удача и безумная материнская любовь, сметающая все на своем пути. Чем все это может кончиться для героя повести? Только трагедией. Краткое, но очень емкое произведение, потрясающее до глубины души. Местами перекликается с рассказом Катаева "Отец", который вообще без слез читать невозможно. Повесть автобиографична во многом; Катаев удачно скрывал всю жизнь свое юнкерское прошлое, считалось, что он воевал на стороне красных. Высказаться он смог лишь в старости, уже на заре 80-х, да и то превратил всю историю в сон, хотя кого это обманет? Вот оно, время, "когда и воздух пахнет смертью", как живое, стоит перед глазами. Страшно! Но это было. Книга, обязательная к прочтению, на мой взгляд.

Жанр: лирико-филосовская мемуарная повесть.

Юнкер Дима чудом спасается от расстрела во времена кровавого террора. Но что дальше?

Явь становится похожа для него на жуткий сон: расстрелы в гаражах, кровь, любовь со вкусом предательства...
.
.
В очередной раз убеждаюсь, что военная тематика — это не для меня.

С Валентином Катаевым ранее знакома не была, как и со многими советскими писателями. Но вот его произведение «Уже написан Вертер» выпало мне в #новогоднийфлешмоб2022 на #livelib , в котором в этом году решила принять участие, поэтому засела за чтение.

В свое время эта его «антисоветская» повесть вызвала большой скандал, ведь в ней он уже будучи в возрасте 83 лет открыл тайну о своем участии в контрреволюции и аресте. И да, это было откровенно, провокационно, но...

... все же меня такая литература не цепляет.

Однако было интересно расширить свои литературные горизонты, тем более повесть маленькая и много времени на ее прочтение не ушло.

Преобладающее настроение: серьёзное, строгое (без юмора), мрачное, глубокомысленное.
Форма: повесть можно отнести к литературе «потока сознания». "Сон наяву, сон странный и временами непостижимый, где одно видение, не успев обрисоваться, уже рождало другое, более сумбурное, и, сплетаясь с третьим, десятым, сотым, чертило огромный круг, куда таинственная - кем предназначенная? - судьба бросала всё новые и новые звенья." (цитата из повести в повести, по-моему, хорошо характеризует и само произведение). Всего лишь вторая вещь в моём личном, крайне ограниченном опыте знакомства с этим направлением. Многим схожа, но многим и отличается от первой – The Sound and the Fury/ Уильям Фолкнер - Шум и ярость (читал в оригинале).
О чём? История страданий художника, его матери и жены на агрессивном фоне шаткой, неустойчивой власти большевиков в Одессе (или в другом черноморском порту) во время Гражданской войны.
Финал: непредсказуемый, впечатляющий, исполненный пароксизмом неподдельной боли и тревоги.
Сцены насилия и секса: присутствуют не больше и не меньше, чем тени или угрозы, или газетные сообщения.
Затрудняюсь сказать что-либо определённое о соотношении возвышенного и отвратительного в повести. Столь же нелегко было бы, если бы я попытался уяснить такое же соотношение, скажем, в Джонатан Свифт - Приключения Лемюэля Гулливера
Противопоказания: не подходит для тех, кто (а) никогда не интересовался ни отечественной историей, ни тематикой «Музея истории ГУЛАГа»; (б) склонен воспринимать чтение исключительно как развлечение и средство ухода от реальности (а Гражданскую войну – исключительно в духе «Неуловимых мстителей»); (в) переживает в настоящее время личный духовный кризис; (г) приучен выбирать между альтернативами, навязываемым ей или ему извне.
Почему только «четвёрка»? Короткая (50+ стр) повесть маститого автора далась мне с пребольшим трудом. «Поток сознания» по определению создаёт известные трудности для читателя. Для меня они усугублялись очевидными просчётами в писательской технике, пережившими, быть может, слишком благожелательную редактуру.
Я существенно расширил подборку цитат (все они безупречны в плане стилистики и других критериев). Они обнажают нерв произведения и поэтому, на мой взгляд, заслуживают вашего внимания.

Валентин Катаев «Уже написан Вертер»

Вокруг этой повести и внутри ее интересно вообще все. Но есть проблема – она мне не понравилась.

Самое антисоветское произведение Валентина Петровича опубликовано в 1980 году в «Новом мире». Сам товарищ Андропов оценил повесть как политически вредную и извращающую роль ВЧК в борьбе за нашу и вашу свободу. И это, несмотря на то, что Катаев пытается перевести стрелки, мол, это все троцкисты, не партия большевиков. Не помогло. В результате повесть запретили упоминать. С другой стороны, Катаева обвинили в антисемитизме, что тоже не добавляло повести очков.

Я согласен с тем, что повесть антисоветская. Однако, если с товарищем Андроповым согласиться частично можно, роль ВЧК и вправду не самая радужная, то следов антисемитизма я, хоть убей, не обнаружил. Другое дело, что главный антисоветский акцент, на мой взгляд, вовсе не в роли ВЧК, а в том, что автор на одну чашу весов ставит идеалы революции, а на другую любовь. И у Катаева любовь важнее. Вот где главная антисоветчина.

У всех героев книги есть реальные прототипы, и у сотрудников ЧК в том числе. Мало того, частично главный герой списан с самого Катаева, тот тоже какое-то время в тюрьме сидел. Сейчас это уже факт открытый, однако в семидесятые говорить о том, что ты был участником белого движения, хоть потом и перековавшимся, было не очень. А уж лет за сорок до этого ....

У повести довольно сложная композиция. Все эта написано в виде одного большого сна, причем, судя по всему, сна не одного человека. Структура абсолютно нелинейна, густо перемешано время, мы скачем вперед и назад по временной шкале постоянно, чуть ли не внутри одного абзаца. Скажу так, как литературная игра «а вот как я еще могу» это прям круто, чистой воды импрессионизм – мазки, туман, серо-черные краски (когда читаешь кажется, что все время ночь). Однако ...

На мой взгляд, Катаев сильно перемудрил. Он хотел написать несоветсткую повесть в несоветском стиле. Ему это удалось. Только за потоком метафор и во временных скачках стала пропадать цельность, уходить смысл. Временами импрессионизм превращается в абстракцию. Может это и неплохо, но мне не зашло.

Стоит ли читать? Если бы сейчас на дворе был 80 год, то ради такой повести можно было бы душу продать. Но времена изменились. По мне так в этом чтении большого смыла нет. Но это лишь мое мнение, тут тот случай, когда я не уверен в себе, и, возможно, эта повесть понравится.