Смерть в Венеции

«Кто этот облик неземной
Волшебным зеркалом наводит?
Любовь, слетай туда со мной,
Откуда этот блеск исходит.»
Гете. «Фауст».

«…природу бросает в дрожь от блаженства, когда дух в священном трепете склоняется перед красотой.»
Томас Манн. «Смерть в Венеции».

Конец 19 – начало 20 столетия характеризуется специалистами как период «декаданса» в западноевропейской культуре. Упаднические настроения, предчувствие приближающейся катастрофы все больше пронизывали общество. Традиционные ценности, на которых базировалась на протяжении почти двух тысячелетий вся западноевропейская культура, стали утрачивать свое первостепенное значение в этом так быстро меняющемся и непредсказуемом мире. Жизнь усложнилась и требовала иного подхода и иной философии. И если простой народ все еще верил в торжество выдвинутых прежде идеалов, то творческая интеллигенция была в растерянности перед открывшимися перед ней вершинами знания и безднами незнания, подвергшими сомнению устоявшиеся веками взгляды на природу, человека, его роль и место в жизни и обществе, на саму цель человеческого существования. Пытаясь как-то сладить с этой растерянностью, одни становились авангардистами или модернистами, другие же, как герой новеллы «Смерть в Венеции» Густав Ашенбах, старались всеми силами уцепиться за борт тонущего корабля, на котором были начертаны так гордо и обнадеживающе звучащие еще полстолетия слова: «честность», «справедливость», «долг», «добропорядочность», «достоинство»…

Томас Манн чутко уловил настроение этой эпохи, эпохи пессимизма и неверия, эпохи, предшествовавшей разразившейся впоследствии буре – Первой мировой войне. В 1912 году выходит в свет его новелла «Смерть в Венеции», которая явилась предвестником грядущей беды, предвестником заката европейской культуры, впоследствии так методично описанного немецким философом Освальдом Шпенглером.

Несмотря на небольшой объем, «Смерть в Венеции» по праву можно назвать литературным шедевром, в котором автору удалось с удивительным мастерством и виртуозностью воспроизвести культурный фон Западной Европы начала XX столетия и поведать о разыгрывающейся на этом фоне драме.

ОСТОРОЖНО -- СПОЙЛЕРЫ! ОСТОРОЖНО -- СПОЙЛЕРЫ! ОСТОРОЖНО -- СПОЙЛЕРЫ! ОСТОРОЖНО --СПОЙЛЕРЫ!

Главный герой новеллы, немецкий писатель Густав Ашенбах – лицо вымышленное. Человек одаренный и талантливый, но лишенный духовного огня, он, по характеристике Томаса Манна, «только призван к творчеству, к постоянным усилиям, но не рожден для них». Его книги скучны и назидательны, они – результат кропотливого ежедневного труда, жесткого распорядка, привычки жить и работать «вопреки». Вопреки обстоятельствам, плохому самочувствию, даже вопреки посещавшим его подчас сомнениям. Когда-то, в молодости, он ставил в своих произведениях каверзные вопросы, пытался дать ответы на волнующие, но трудноразрешимые проблемы. Но, как иронично замечает автор,

Надо признать, это ему удалось: со временем в произведениях Ашенбаха все чаще стали звучать мотивы, утверждающие такие понятия, как добропорядочность, честность, трудолюбие, достоинство. Он сам стал олицетворением их.

В результате герой новеллы становится писателем с мировым именем, его произведения даже включены в школьную программу. Казалось бы, все складывается как нельзя лучше: заслуженная слава за долгий, кропотливый, порою даже изнурительный труд, всеобщее признание. Но не хватает только одного – удовлетворения собственным творчеством.

Как-то после напряженного труда он отправляется на прогулку и встречает незнакомца с очень необычной внешностью. К немалому удивлению для себя, эта встреча вдруг всколыхнула в писателе так долго дремавшие мысли и чувства, которые, казалось, были надежно похоронены в тайниках его души еще в молодости. Ему вдруг захотелось перемены мест, новых впечатлений, новых ощущений и даже… экзотики. Почему -- он и сам не мог понять, но был твердо уверен, что если не удовлетворит этой своей странной прихоти, то просто не сможет работать, не напишет больше ни строчки.

Значит, путешествие. Не очень далекое, но обязательно к морю, к роскошной природе, к античной красоте. А что может быть лучше сказочно прекрасной, воспетой поэтами и художниками всех времен Венеции?
Но уже на пути в этот город писатель начинает замечать столько необычного, никоим образом не согласующегося с его ожиданиями… Все, что он видит, с чем сталкивается, выглядит каким-то ненастоящим: кассир на пароходе с внешностью циркового артиста; заигрывающий с молодежью напомаженный и одетый крикливо старик, на первый взгляд кажущийся юношей... Да и сама Венеция, не озаренная лучами солнца, а окутанная густой пеленой дождя, мокрая и серая, напрашивается на невольное сравнение с «падшей царицей», «льстивой и подозрительной красавицей».

Ашенбах разочарован, более того – он не хочет принимать этого фальшивого, раздвоенного мира, где красота оборачивается уродством, молодость – старостью, пышущее здоровье – болезнью. Он принимает решение уехать обратно, в Германию, как вдруг среди постояльцев отеля он замечает мальчика лет четырнадцати, необыкновенно красивого. Красивого той редкой античной красотой, которая в сочетании с юностью и беззаботностью делает его подобным самому греческому богу Аполлону.

Писатель потрясен. Он не может налюбоваться красотой мальчика – эта красота совершенна, она еще раз подтверждает идею о том, что есть и Мастер, явивший миру это чудо и таким образом давший людям знак о себе. Наблюдая за Тадзио (так звали мальчика), Ашенбах начинает вдруг ощущать всю полноту, всю радость бытия. Жизнь, прежде такая серая и унылая, полная самоотречения и самоконтроля, окрашивается вдруг для него яркими красками, наполняется волшебными звуками, солнечным светом, ароматами лета:

После стольких лет жизни «вопреки» Ашенбах по-настоящему счастлив! Скука и печаль уступают место романтической приподнятости духа и вновь возникает желание писать, писать во что бы то ни стало, имея перед своими глазами этот совершенный образ красоты, подражая стилем своего письма прекрасным формам юного подростка.

Здесь, на пляже, под тентом, наблюдая, как купается и резвится Тадзио, он пишет великолепное эссе о красоте -- страницы, может быть, лучшие в его жизни. Но незаметно для самого себя это безобидное любованье переходит в любовь – возвышенную, платоническую, а затем и в страсть к юному красавцу. Писатель уже не представляет себе жизни без него, и вместе с тем он понимает всю нелепость и абсурдность ситуации, всю безысходность и обреченность своего чувства, весь драматизм своей любви – любви на склоне лет, любви запретной, любви последней, а может быть и единственной, любви, о которой он никогда не решится сказать своему возлюбленному…

Однако иногда бывали минуты, когда он пытался овладеть своим чувством, подчинив его строгим доводам разума, подвергнув беспощадному анализу… Но все тщетно: его жизненная философия, принципы, система ценностей, -- все, выстраданное им и с таким трудом возведенное в степень истины в последней инстанции, терпит фиаско перед всепоглощающей страстью к Тадзио. Да и желает ли Ашенбах укротить это чувство, избавиться от этой пагубной и постыдной не только в глазах общества, но и в собственных глазах страсти, страсти, которая уже не терпит границ, которая пытается вырваться из оков разума, в которых пока еще находится?! В полной мере, к ужасу для самого себя, она проявляется в сновидении писателя. Это уже не эротический сон, как прежде, это – оргия, вседозволенность, вакханалия, в которой принимает участие он сам. Видения, вызванные этим сном, сломили наконец «упорное сопротивление интеллекта, пронеслись над ним и обратили его бытие, культуру его жизни в прах и пепел.»
Писатель просыпается в подавленном состоянии, с тяжелым сердцем и гудящей головой. Этот сон – предвестник грядущего хаоса, имя которому – «Чуждый бог».

Но отказаться от любви он уже не в силах, несмотря на достоинство, возраст, на все высокие идеалы, глашатаем которых он по праву считал и себя. И не потому, что не может проявить силу воли -- воли у него достаточно, а потому, что не желает этого! Художник, всю жизнь так или иначе искавший и утверждавший красоту и наконец увидевший ее воочию, не может пройти мимо, не может не попасть под действие ее чар, быть может и разрушительных для его обостренного восприятия, но таких желанных, таких манящих, дающих такой мощный импульс к творчеству! Перед этими чарами меркнут такие понятия, как долг, честь, достоинство… И что есть достоинство, -- размышляет Ашенбах, -- существует ли оно вообще? Не способ ли это в лучшем случае подавлять в себе дурное, в худшем – замаскировать порок?
Автор описывает весьма примечательную сцену: в отель, где живет писатель, приезжают бродячие музыканты. Все слушают с нескрываемым восхищением певучие итальянские песни, довольно, однако, вульгарные и двусмысленные по содержанию, но так щекочущие нервы и чувственность. После выступления исполнявший их артист скромно, как бы боясь оскорбить, обходит со шляпой все собравшееся общество. И слушатели песен, так называемая «чистая публика», только что так восхищавшиеся его пением и его шутками, также стараются сохранить определенную дистанцию. Певец снова на сцене – и «к нему вернулись его веселье и дерзость, и его искусственный смех, бесстыдно обращенный к террасе, звучал поистине издевательским хохотом». Зал вновь заражается весельем, вновь приветствует его пошлости, певец по-шутовски раболепно раскланивается, посылает воздушные поцелуи, а на прощание… показывает язык «почтенной публике» и исчезает в темноте.

А в Венеции тем временем начинается эпидемия холеры, которая постепенно приобретает масштабы. Власти замалчивают об этом, боясь провалить туристический сезон. Однако количество смертей с каждым днем увеличивается и уже ползут слухи о посетившем город бедствии, не доходя, правда, до отдыхающих. Ашенбах узнает о случившемся из газет, и первая его мысль -- сообщить как можно скорее об этом семье Тадзио, спасти их от возможного несчастья. Но страх расстаться с любимым оказывается сильнее: он сковывает волю и писатель не предпринимает никаких шагов ни к собственному спасению, ни к спасению ближних, оставаясь в Венеции и продолжая упиваться своей безудержной страстью, которая бушует на фоне зараженного смертельной лихорадкой и облитого дезинфицирующим раствором города, которая сродни пиру во время чумы, которая является скорее порождением воспаленного воображения, подогреваемого взрывом поздней сексуальности и начинающейся болезнью, чем светлым чувством любви к Тадзио. «Что стоит искусство и правдивая жизнь в сравнении с благами хаоса?!» — восклицает Ашенбах. Как это похоже на ницшевское: «Хор сатиров правдивее, искреннее воспроизводит бытие, нежели почитающий себя обыкновенно единственной реальностью культурный человек», на шопенгауэровское: «Смерть — поистине гений-вдохновитель»!

Фактически, Ашенбах совершает предательство по отношению к ближним и к своему возлюбленному, предательство, которое лишь частично (на мой взгляд!) оправдывается безрассудной страстью, порожденной демоном, не знающим «лучшей забавы, чем топтать ногами разум и достоинство человека».
Однако не будем морализировать: «Не судите да не судимы будете»!

Если бы этот сюжет принадлежал перу великого Достоевского, то последний завершил бы его сценой раскаяния погрязшего в своей страсти художника. Но это была бы уже история о грехе и покаянии. А история, рассказанная Томасом Манном – это история о драме, постигшей писателя, всю жизнь теоретизировавшего о красоте, узревшего ее наконец, но ослепленного ее сиянием, а потому растерянного, беспомощного, заблудшего.

Финал романа логичен – писатель, узнав о том, что юный Тадзио уезжает, умирает в тот же день, умирает, лицезрея своего любимого. Нет красоты – нет жизни. И неважно, что явилось физической причиной его ухода: несущая ли смертельную болезнь земляника или же приступ, разразившийся в истерзанном страстью сердце пожилого человека. Смерть, ходившая за ним по пятам и появлявшаяся неоднократно то в образе незнакомца со странной внешностью еще там, в Мюнхене, то в образе лукаво подмигивающего кассира с козлиной бородкой, то в образе старого фата, заигрывающего с молодежью на палубе корабля, то в образе гондольера-Харона, услужливо предоставляющего похожую на гроб черную гондолу, настигла его наконец и увела из жизни в Мир Иной. А проводником в этот мир был Тадзио, прекрасный юный бог, которым до последнего своего вздоха любовался умирающий писатель и который так и не узнал о великом чувстве и великой драме своего обожателя.

А если бы Тадзио не уехал? Если бы все сложилось благополучно, смог ли бы Ашенбах признаться ему в своей любви? Переступил ли бы стареющий писатель ту грань, которая отделяет иллюзию от действительности, возможное в сновидении от реального действия, старость от юности? Смог ли бы преодолеть моральный, психологический и физиологический барьер, разделяющий традиционную, освященную церковью и людьми любовь между мужчиной и женщиной и любовь к себе подобному, к тому же еще и ребенку? Иными словами, нарушил ли бы табу? Вряд ли. Не смог бы – не позволила бы та самая отвергнутая в угаре страсти, но пронизывающая все мировоззрение героя новеллы система жизненных ценностей (а эти ценности не пустые слова!), не позволило бы подвергнутое горькой иронии, но все же где-то в тайниках души дремавшее чувство собственного достоинства, не позволил бы, наконец, возраст и отсутствие прежнего опыта. Но главное – не позволил бы страх разрушить то волшебное чувство, которое озарило на склоне лет стареющего писателя и подарило ему радость бытия… Возможно, он написал бы лучшее свое произведение, но это была бы совсем иная, чем прежде, проза: это был бы роман о любви, которой так и не суждено было высказать «извечную формулу желания, презренную, немыслимую здесь, абсурдную, смешную и все же священную и вопреки всему достойную: «Я люблю тебя!»

***

Неповторимое, загадочное произведение! «Смерть в Венеции» подобна изысканному ювелирному украшению, бриллианту чистой воды, все грани которого находятся в строгой симметрии и переливаются, озаренные творческим гением его создателя. И вместе с тем этот шедевр содержит тайну, недоступную для рационального осмысления, тайну, которую можно постичь лишь чувством, тайну, которая хранит ответ на вечные вопросы:
ЧТО ЕСТЬ КРАСОТА? ЧТО ЕСТЬ ЛЮБОВЬ? И ВОЗМОЖНЫ ЛИ ОНИ В ЭТОМ МИРЕ?

10/10

Томимый духовной жаждой писатель, пребывающий в творческом кризисе, отправляется в Венецию, где томится жаждой совсем иного рода.

Повесть написана в 1912 году, поэтому будет не слишком смелым предположить, что предчувствие скорого начала большой бойни уже прочно укоренилось в сознании европейской интеллектуальной элиты.
Манн живописно и с иронией описывает состояние упадка и нравственного кризиса характерного для предвоенной Европы. Венеция древний город, знавший времена величия, сейчас поражен скверной разложения, в нем пахнет гнилью, в него исподволь, незаметно проникает смертельная зараза, которую предпочитают не замечать, проводя время в беспечной праздности. Состояние Венеции можно экстраполировать на состояние всей Европы.
Как писал классик:
В Европе холодно. В Италии темно.
Власть отвратительна, как руки брадобрея.
О, если б распахнуть, да как нельзя скорее,
На Адриатику широкое окно.
Только вот с Адриатики дует сирокко, от которого трудно дышать, и мутит, и пахнет гнилью.

Выход из духовного тупика герой повести пытается найти в сфере эстетической. Эстетика как область философии оперирует категориями прекрасного и безобразного. И, в соответствии, с общим направлением повествования герой стремительно скатывается от прекрасного к безобразному. Здесь, Манн, поддерживая свое реноме высокоинтеллектуального автора, отсылает читателя к античной трагедии и к античной культуре в целом, где отношения подобные описанным в книге были в порядке вещей.

В целом, ироничное повествование о том, что стремление к прекрасному может принимать не вполне конвенциональные формы.

Практически только начав читать этот рассказ, я сразу вспомнил рассказ Дафны дю Морье «Ганимед» . Даже, поскольку Ганимеда прочитал раньше, заподозрил Томаса Манна в плагиате. Но на самом-то деле в плагиате стоило бы обвинить Дафну Джеральдовну. Сами посудите, в обоих случаях дело происходит в Венеции, в обоих случаях немолодой человек творческой профессии запал на красивого юношу, в обоих случаях автор говорит что профессия делает человека уязвимым для таких запретных и богопротивных чувств, в обоих случаях развязка сюжета - смерть.
Но, Томас Манн, как более матерый классик, оказался более злободневным. Все дело в фоне, на котором разворачивается трагедия. В Венеции разгулялся мор. Власти города какое-то время скрывали это и туристы ни чем не подозревали. Но когда количество умерших стало резко расти и на улицах стали обнаруживать труппы, скрывать больше было уже нельзя. Писатель Ашенбах, главный герой, как и Зевс Ганимеда, как и главный герой «Ганимеда» своего возлюбленного, наверняка пришил бы. Уже преследовал со стекающей от вожделения слюной, да сам помер от того самого мора.
Честно говоря, после возвышенной эпопеи «Иосиф и его братья» я не ожидал от Томаса Манна, что и он тоже уделит свой талант теме гомосексуализма. Был неприятно удивлен. Также неприятно было лишний раз отметить, как же в этой просвещенной Европе «любят» русских. Семейство русских туристов выписано немцем Томасом Манном как неизбежное зло в турбизнесе. Конечно свиньи, но с деньгами. И это при том, что с больной головы на здоровую перебрасывают этот стереотип. Как некоторые русские утверждают, знаменитые «родственники», немцы, наши, типа, самые доброжелатели в Европе. Этот рассказ был написан в 1911 году, когда еще даже первой мировой войны не началось.

Томас Манн "Смерть в Венеции":

Читая Томаса Манна, кажется, что ты совсем не знаешь немецкого языка. В его новеллах такая богатая фразовая гамма, что не получается понимать ее буквально. Надо не просто читать эти витиеватые сложноподчиненные предложения, надо умудриться прочувствовать этот текст, прожить его вместе с главным героем Густавом фон Ашенбахом, который приехал в Италию (ох, снова эта Италия!), чтобы развеяться и осмыслить свое предназначение в жизни.

И тут все только началось! Как говорится, пять состояний Густава фон Ашенбаха! Фи, как же так, бывают же люди, которые как флюгера часто меняют мнения и суждения о своем предназначении в жизни! Неужели надо быть именно человеком искусства, чтобы метаться и принимать свои бредовые, неожиданные мысли как должное? Вот именно так он впервые увидел польского мальчика Тадзио и начал его обожествлять...

И вот уже ход действия как бы растворяется в рассуждениях о смысле культуры вообще и эстетики в культуре в частности. Наш главный герой принимает свои новые состояния как должное и пытается жить дальше. Но дальше - новые потрясения, новые отождествления, новые страсти, которые поглощают героя в ту самую неустранимую и мрачную пучину...

При чтении мне почему-то вспомнились те самые германские "Страдания юного Вертера", поступки главного героя на последних страницах новеллы чем-то напомнили мне композитора (и зовут его также!) Густава Малера, между строк находились и ссылки на Ницше. Тут вы встретите также описания платонической любви из греческого античного времени. Манн лавирует на гранях, между душой и телом, между искусством и бюргерской непробудностью, между стремлением к жизни и стремлением к смерти. Такое напряжение чувствуется до последней страницы. Крут, однако, Томас Манн! А меня он оставил в очередной раз в одиночестве с моими еще не сформированными до конца мыслями. Одно я умом понял - Манн показал нам западноевропейский уровень культуры и искусства конца девятнадцатого - начала двадцатого века и их метания и поиски.

Знакомство с Томасом Манном выдалось откровенно неудачным. Видимо, я нашла еще один образец классической литературы, который нравится всем, кроме меня.
-Новелла короткая. Но создается ощущение, что автор поигрался с пятым измерением, и умудрился запихнуть в этот объем всю "Войну и мир". Читается очень долго, тягомотно и нудно. При этом сюжета гораздо меньше чем текста. Все события можно пересказать максимально подробно и сухо в паре строк.
-Не понимаю, зачем автор хотел рассказать нам то, что рассказал. Новостная сводка в газете "Сплетник": В возрасте пятидесяти лет не знающий чем еще занять себя пенсионер решил удариться в педофелию. Помер.
Ни глубины, ни личности я за всем этим не обнаружила. Разве что ощутила общую атмосферу абстрактного упадка и загнивания, но тоже какую-то бесцельную и необоснованную.
Стоит признать, что во многом злую шутку со мной сыграл авторский стиль.

Возбужденный дневным трудом (тяжким, опасным и как раз теперь потребовавшим от него максимальной тщательности, осмотрительности, проникновения и точности воли), писатель и после обеда не в силах был приостановить в себе работу продуцирующего механизма, того «totus animi continuus», в котором, по словам Цицерона, заключается сущность красноречия; спасительный дневной сон, остро необходимый при все возраставшем упадке его сил, не шел к нему.

Ненавижу продираться через тексты, когда на одно словосочетание накладывается несколько усложнений с дополнениями, и к концу фразы ты забываешь, с чего эта фраза началась.
Возможно, до подобных произведений я еще литературно "не доросла", но, если честно, не очень-то и хочется.

Тот случай, когда прочитав новеллу, впадаешь в легкий ступор.
Всё твое существо с одной стороны противится сюжету, ибо мысль о пятидесятилетнем писателе, преследующем десятилетнего мальчика, сама по себе отвратительна, но с другой стороны внутренний эстет наслаждается авторским слогом, размышлениями о вечной красоте, ускользающем времени, гнилостном воздухе Венеции, философских фантазиях о беседах Сократа и Федра...
Это можно сравнить с тем как закоренелый алкоголик с циррозом печени в уютном кафе с видом на море наслаждается бокалом Petrus Pomerol, светом, нежным бризом, отдаленным криком чаек... Один нюанс, рядом с ним его малолетний внук, и дедушка рассказывает ему с восторгом о свой бурной молодости.

Нет, это не немецкая "Лолита". Манн осуждает своего героя, но как-то деликатно, сочувствуя и понимая. Невозможно устоять пред ангельской красотой, но нечистая жажда убивает.
Начало двадцатого века и законы жанра требуют определенного финала этой истории, что автор честно и сделал, как обычно изящно, вызвав споры современников и их потомков.

Совсем небольшое произведение модернизма, но, как и положено, очень насыщенное. Ни строчки впустую. Такое ощущение, что автор боялся, что эта новелла - все, что останется из его творческого наследия, и попытался вложить в нее все, что мог.
Кстати, насколько я помню, литературоведы отличают новеллу по неожиданной развязке или сюжетному повороту, переворачивающему всё на 180 градусов. Но, даже если бы я не знала сюжет из лекций по зарубежке (после чего и решила прочесть "Смерть в Венеции"), я бы, наверное, все равно с самого начала поняла бы, чем закончится.
Здесь есть все - философия творчества, загадочность, рассуждения о природе красоты (для меня перекличка с Уайлдом), исступленная, сумасшедшая одержимость, принятая за любовь - и, конечно, роскошный образ жестокой, удушающей Венеции. Для меня, пожалуй, было немного слишком насыщенно, но это действительно то, чего я хотела от этого произведения.

эта грустная вещь о любви, красоте, болезни и смерти в Венеции странным образом совпала с нынешней питерской мокрой и серой погодой, когда пусть не гондолы, но катера везут своих пассажиров сквозь морось и морок мимо тропинок, пройденных ногами героев Достоевского и Пушкина, и мой город тоже кажется туристической обманкой тем, кто не знает его сути...
Конечно же, Густав фон Ашенбах умер счастливым... Он не захотел и не смог пережить разлуку со своей любовью, он умер, испытав то, от чего так долго, всю свою правильную жизнь, отказывался... и он прошел мимо возможности счастья и жизни, наверное, просто потому, что ему пришла пора уходить...