Цитаты из книги Щегол

Но больше, чем работой в мастерской (или в «госпитале», как называл ее Хоби), я наслаждался самим Хоби: его усталой улыбкой и элегантной сутулостью гиганта, закатанными рукавами и непринужденной шутливой манерой общения, его привычкой утирать лоб внутренней стороной запястья, как делают рабочие, его терпеливым добродушным нравом и ровным здравомыслием...Но больше всего он мне нравился потому, что обращался со мной на равных — как с компаньоном и собеседником.

У ее дружелюбия был какой-то нарочитый, отрепетированный привкус...

Он был чудесным человеком. Немного было таких, как он. Вежливый, обаятельный. Из-за его горба его вечно жалели, а я в жизни не встречал никого, кто, как он, с самого рождения, был бы наделен таким счастливым мироощущением, ну и покупатели его, конечно, обожали… Разговорчивый, общительный, всегда таким был… «Раз мир не идет ко мне, — бывало, говорил он, — то я должен выйти к нему»…

Каждое новое событие, да каждый мой поступок на всю оставшуюся жизнь будет все больше и больше разделять нас с ней: дни, в которых ее больше не будет – вечно растущее между нами расстояние. С каждым моим новым днем она будет от меня все дальше и дальше.

Це може для тебе бути вирішальна мить. Буває, море захоплює людей.

А очень плохо говорить, что я с удовольствием посидела бы дома?

И в кинозале так много народу, потому что это семичасовой сеанс, народу куда больше, чем мне, с моей-то тревожностью и боязнью людных мест, было под силу вынести <...>.

Похоже, я это от него унаследовал и, как знать, может, от деда Декера – это грохочущее в крови омерзение перед необходимостью размножиться: казалось, что у меня это врожденное, встроенное, генетическое.

“Смотри, Тео! Какой сладкий, да?” – Китси неожиданно сует мне под нос подругиного младенчика, а я с искренним ужасом отпрыгиваю от него, как от зажженной спички.

Я не употреблял уже довольно давно, но вдруг отчего-то вечернее соскальзывание в несознанку дома у Хоби, у себя в спальне вдруг показалось мне совершенно логичной реакцией на все эти праздничные огоньки, праздничные толпы, зловещие похоронные нотки неумолчного перезвона рождественских колокольчиков <...>.

Мое, мое. Страх, сотворение кумира, стяжательство. Восторг и ужас фетишиста.

Мы вместе вышли на улицу, в рождественское столпотворение, и на меня накатили тоска и растерянность; от зданий в праздничной упаковке, от переливов витрин гнетущая печаль только разрасталась <...>.

<...> я страшно боялся, что у меня из-за щедрой моей любви к наркотикам поражены теперь и мозг, и нервная система, и, может, даже душа – и нанесенный урон уже не исправишь, а то и не всегда постигнешь.

Он пожал плечами: — Ну, вдруг она сама нарвалась. — Ээээ, мы тут в Америке женщин не бьем. Он оскалился, сплюнул яблочное зернышко. — Конечно, нет. Американцы просто нападают на страны поменьше, которые расходятся с ними во взглядах. — Борис, заткнись и вали отсюда.

— Ты не вегетарианец случаем, нет? — Нет, — обидевшись, сказал я. — С чего вы взяли?

<...> я только и думал о том, как хорошо было бы измордовать его до крови <...>.

Все началось, а скорее понеслось вниз по наклонной за пару месяцев до этого, когда отец бросил нас с мамой; мы с ней никогда его особенно не любили и в общем-то без него были куда счастливее <...>.

<...> нас с ней обоих так страшно изувечило в таком юном возрасте, так жестоко, так неисправимо, что многим людям этого и не понять даже <...>.

К ночи я всегда становлюсь мрачнее, ночью мне делается страшно. Стакан воды. Аспирин, чтобы сбить температуру. Она тоже начинает к вечеру подниматься.