The Sea of Tranquility

– Что ты увидела, когда умерла? – На его губах играет неуверенная улыбка, словно он смущается своего вопроса. – Полагаю, это было не Море Спокойствия.
Глядя на него, я вдруг понимаю, что это не так уж далеко от истины.
– Куда ты отправилась? – Он чуть понижает голос, с лица даже сходит тень улыбки.
Он смотрит на меня с сомнением, что ему можно об этом спрашивать, что ему в принципе хочется знать ответ. Я почти вижу, как в глазах Джоша мелькают воспоминания о дедушкиных словах и неуверенность в их правоте. В эту секунду меня окружают свет лампочек, инструменты, доски и ботинки парня, которого я хочу видеть всегда. И если бы мое Море Спокойствия существовало по-настоящему, оно было бы здесь, в этом месте, рядом с ним.
Я отвечаю не сразу – хочу хотя бы минутку посмотреть в его лицо, прежде чем выдать ему свой последний секрет.
А потом говорю:
– В твой гараж.

«Меня зовут Эмилия Уорд.
В пятнадцать лет я начала составлять список того, что никогда больше не сделаю. Мне никогда снова не стать пианисткой из Брайтона. Я никогда не рожу ребенка. Никогда не смогу идти по улице средь бела дня, не оглядываясь и не ожидая, что меня кто-то может убить. Мне никогда не вернуть месяцы жизни, ушедшие на восстановление, проведенные в больницах, а не на выступлениях и в школе. Никогда не вернуть годы, потраченные на ненависть ко всему человечеству, в том числе к самой себе. Никогда не забыть значение слова «боль».

– Может, когда-нибудь ты вернешься. А может, не вернешься никогда, и это будет ужасно, но так больше нельзя. Нельзя все время жить с чувством вины, ненавистью к себе и прочей фигней. Я не могу на это смотреть. Твоя ненависть к себе вынуждает меня тоже тебя ненавидеть. Я не хочу тебя терять. Но предпочту потерять, если так ты сможешь стать счастливой. Думаю, если сегодня ты уедешь со мной, то никогда не обретешь нормальную жизнь. А если будет плохо тебе, то и мне будет плохо. Мне нужно знать, что для таких людей, как мы, есть способ стать нормальными. И не просто стать нормальными, а счастливыми, и такой способ есть, мы просто его еще не нашли. Наша жизнь должна стать лучше. У нашей истории должен быть более радостный конец. Потому что мы этого заслуживаем. Ты этого заслуживаешь. Даже если в конце ты не вернешься ко мне.

– Я думала, ты так же сломлен, как и я. – Теперь она говорит спокойнее, извиняющимся тоном, как будто боится меня обидеть. Но я нисколько не обижаюсь. – Думала, для тебя это не имеет значения, потому что ты понимаешь, каково это. Думала, если я не буду спрашивать, то и ты не станешь задавать мне лишних вопросов, и мы просто сделаем вид, что в прошлом ничего не было. Видимо, так не бывает. – Она слегка пожимает плечами, точно всегда это знала, но только теперь с этим смирилась. – Я лишь хотела, чтобы хоть кто-то при взгляде на меня не видел во мне другого человека.
– А кто на тебя так смотрит? – Я поднимаю голову и опускаю руки, чтобы видеть ее лицо. Как можно, глядя на эту девушку, желать видеть в ней кого-то еще, кроме нее самой?
– Все, кто меня любит.
– И кого же они стремятся увидеть?
– Девушку, что умерла.

До тех пор, пока память не вернулась, я не видела ни одного кошмара. Как только в голове проявилась картина случившегося, избавиться от нее уже было невозможно. Она приходила ко мне каждую ночь, будто мстила за потерянное время. Я просыпалась вся в поту, дрожа от воспоминаний пережитого ужаса, и не могла ни с кем поделиться причиной.
Тогда я начала писать. Я извлекала из сознания каждую подробность и изливала ее на бумагу, чтобы память больше не имела надо мной власти. Я чувствовала себя преступницей. Будто своим молчанием совершала некое преступление и еженощно ждала, что кошмары вернутся и призовут меня к ответу. В попытке избавиться от их давления я исповедовалась сама себе. Каждую ночь писала в своей тетради. Слова стали жертвой, которую я приносила ежедневно в обмен на сон без сновидений.
И они никогда меня не подводили.

Наша попытка провести нормальный вечер в конце концов приводит нас в какую-то захудалую пиццерию, куда мы заезжаем по пути домой из Брайтона. Но все происходящее нельзя назвать нормальным. Оно даже не выдающееся. Потому что оно идеальное, и я всеми силами хочу сохранить эту идеальность, хотя так не бывает. Таким людям, как мы с Джошем Беннеттом, идеальное не достается. Большую часть времени мы довольствуемся тем, что даже отдаленно не является сносным. Вот почему меня это пугает. Поскольку, если идеальное и существует, оно не может длиться вечно.