Под куполом

Если бы не ты, я бы скукожилась в уголке и скулила: «Где моя мамочка?»

— В машине ты курить не будешь, — предостерёг Расти.
Твич грустно взглянул на него.
— Если не поделишься, конечно.

Советую вам не забывать, как вы разговаривали со мной сегодня. Потому что сам я об этом не забуду.

— Дюк, мне это не нравится, — произнёс Ренни.
— Пусть благословит тебя Господь, но мне на это насрать, — ответил Дюк.

Мой опыт подсказывает мне, что иногда смех является единственным средством против хреноверти.

Все факты пренебрежения надо запоминать, чтобы на них ответить.

Он построил себе такую жизнь, в которой сам был толкателем, а не тем, кого отталкивают, однако это не противоречило тому факту, что кулаки — средство идиотов.

Он отправился покорять новые земли только с тем, что было одето на нём, потому что ничего не желал нести с собой из Честер Милла. Кроме пары приятных воспоминаний, но для них ему не нужны были, ни чемоданы, ни даже рюкзак.

— С тобой все хорошо? — спросил его Барби.
— Телесно? Конечно, думаю что так. А вот душевно я чувствую себя так, словно потерял рассудок. А ты как?
— Так же, — ответил Барби.

Билли добавил, что Ванда выглядит и говорит, точь-в-точь как её мать.
Ванда потребовала от него объяснений, что именно он имеет в виду.
Билли разъяснил, что у обеих — что у матери, что у дочери — толстые сраки и языки, словно помело, телепаются на все стороны.
Ванда упрекнула Билли, что он и теперь ещё не протрезвел.
Билли сообщил Ванде, что она тварюка.
Это был чистосердечный обмен равноценными чувствами.

Может, он был под колёсами, может, обдолбанный метом, может, просто молодой, и потому прыткий вплоть до ощущения собственного бессмертия.

К сожалению, Клейтон уже не соображал, что это такое — трость «Бостон Пост», да и кто он сам такой — не очень помнил.

Каждый год на городском собрании кто-то предлагал демонтировать мост Мира, кто-то другой предлагал его отремонтировать, но оба предложения отвергались.

Многовато мудаков в этом Милле, а кроме того: путешествия — это хорошо для души.

Весьма юная подружка для джентльмена полных тридцати лет, нет сомнения, но вполне легально пригодная, как говорили во времена его кукурузной юности в Айове.

Душевный подъем ему дарила обычная старая добрая тяга к перемене мест.

Глаза широко раскрыты, но паники в них не было, лишь удивление. Для паники не хватило времени.

Последняя его мысль, перед тем как наступила окончательная тьма, которая поглощает всех нас, хоть сурков, хоть людей, была: «Что случилось?»

Если бы Бог хотел, чтобы бы человек летал, Он дал бы ему крылья.