Междумир

Холуи драили палубу.
Вообще-то от всей этой уборки, чистки и мытья толку было мало: как команда ни старалась, ни ржавчину, ни потёки серы отмыть было нельзя — они пребудут с «Сульфур Куин» до скончания времён. Всё, что матросам удавалось — это убрать с палубного настила крошки от печенья, которые МакГилл вечно разбрасывал где попало. И всё равно, МакГилл требовал, чтобы на его судне всё было по-настоящему, чтобы его команда была настоящей командой; а настоящие команды на настоящем судне драят палубу, вот и всё. Одни и те же члены команды каждый день чистили и мыли одно и то же в одно и то же время суток. Рутина. Она и делала призрачное судно призрачным. Алли же стала морщинкой на гладкой ткани обычного, рутинного бытия.

Ой. Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни малейшего признака отвращения. Плохо дело. Все, даже собственная команда, находили его невероятно отталкивающим, чем он страшно гордился. МакГилл сделал мысленную заметку: надо изобрести что-нибудь новенькое, чтобы девчонку выворачивало от омерзения.
О чём МакГилл не подозревал — так это о том, что Алли испытывала жуткое отвращение, но умела сдерживать свои эмоции, когда считала это необходимым. Она решила, что МакГилл и без того имеет над ней слишком много власти, чтобы доставить ему дополнительное удовольствие, показав, что её тошнит от его вида.

— Какие у тебя волосы смешные, — сказал Любисток, когда Квазиморды убрались. — Стоят прямо вверх.
— Нет, — сварливо возразил Ник, — они висят прямо вниз!
Любисток пожал плечами.
— В Китае где верх, там низ, а ты же наполовину китаец.
— Японец, тупица! — взъярился Ник и двинул Любистку по плечу. Напрасно. Оба тут же начали раскачиваться и биться о своих соседей.
— Эй, полегче! — отозвался кто-то. — С нас хватает и МакГилла! Он любит приходить сюда и раскачивать нас. Два собственных идиота, занимающихся тем же самым — это уже чересчур.

Когда подвесили Ника, он сперва не мог решить, что хуже — висеть здесь или сидеть в бочке с рассолом. Вонь тухлых яиц, безусловно, была куда хуже, чем запахи укропа и чеснока, которыми благоухал рассол, но, с другой стороны, здесь он не чувствовал себя таким одиноким. Любисток, в бочке достигший нирваны, принял перемену в судьбе философски, и не переставал улыбаться мудрой улыбкой; так что в конце концов Ник решил, что уж лучше находиться в полном одиночестве, чем висеть вниз головой рядом со счастливым придурком. Хотя, опять-таки, уж лучше придурок-Любисток, чем крикун или пацан, пытающийся превратиться в акулу.

В отличие от Мэри Хайтауэр МакГилл книг не писал. По его мнению, информацию надо не разбазаривать куда попало и кому попало, а грести к себе, точно так же, как и те сокровища, что были свалены в серном танке. Чем меньше знают другие, тем больше власти у великого МакГилла. Но втайне ото всех МакГилл прочитал всё, что написала Мэри Хайтауэр. Поначалу он вовсю развлекался, ведь сообщаемые писательницей сведения представляли собой мешанину подлинных фактов и домыслов.
Однако чем больше он читал, тем больше понимал, что в книгах Мэри нет домыслов — в них содержится просто-напросто ложь. Мэри совершенно сознательно так искажала факты, чтобы полученный результат наилучшим образом служил её интересам. Так что, придерживая правдивую информацию только для себя, она мало чем отличалась от МакГилла. Тот факт, что Мэри нигде ни словом не упоминала о МакГилле, служил для него источником постоянного раздражения — ну, словно заноза в заднице. Как это так?! Он — легенда! Он, как бы там ни было — Единственный Истинный Монстр всего Междумира! По крайней мере хотя бы одной-то главы он уж безусловно заслуживает! Неужели ему слишком многого хочется?!
Ну, ничего. Однажды он поймает эту Мэри, поставит её на колени, сделает своей рабой и заставит написать о нём, великом и непревзойдённом, целую энциклопедию!
А пока все его интересы были направлены на другую представительницу женского пола.

Алли не чувствовала своих ног. С руками происходило то же самое. Она ничего не чувствовала. Всё, что она могла слышать, были его мысли. Как будто её собственное тело перестало существовать и она превратилась в чистую духовную субстанцию, заключённую, словно в кокон, в тело и мысли другого человека. Она открыла глаза — оказывается, до того они были закрыты, а она и не подозревала — и то, что она теперь видела, сильнейшим образом отличалось от того, что она наблюдала раньше. Насколько ей помнилось, стоящая на столе кружка с кофе была зелёной. А сейчас Алли не могла с уверенностью сказать, зелёная она или красная. Она невольно скользнула глазами к красной лампочке над двигателем, и — вот чудеса — лампочка из красной превратилась в какую-то неопределённо белёсую. Вот теперь Алли стало ясно, что происходит.
«Я смотрю его глазами, а у него дальтонизм!»
Она видела, как кружка с кофе поднялась в воздух, приникла к её губам и снова опустилась на стол. Она даже почти что ощутила вкус кофе!

Их продвижение было довольно медленным, потому что, как оказалось, чуть ли не в каждом квартале имелся китайский ресторан. Джонни-О всячески избегал их, переходя на другую сторону, а то и вовсе углубляясь в боковые улицы.
— Ну что за чушь! — не вытерпела Алли. — Интересно, какую опасность несёт утка по-пекински? Китайскую чуму?
Она отказалась переходить на другую сторону улицы и продефилировала прямо перед входом в «Ван Фуз Мандарин Эмпориум»[25].
— Вау, а она храбрая, — пискнул один из малышей, и, таким образом, Джонни-О был вынужден поступать так же, как Алли, чтобы не потерять лицо.

— А откуда мы знаем? — сказал Геймлих. — Может, она приведёт нас прямым ходом к Небесной Ведьме?
— Заткнись, — ответствовал Джонни-О, — ведьм не бывает.
— Небесная Ведьма? — переспросила Алли.
Главарь отмахнулся.
— А, дурацкие сказки, мелких пугать. Что, мол, где-то в небе над Манхэттеном живёт какая-то ведьма.
— Она питается душами детей! — пропищал какой-то «мелкий».
— Ага, — подтвердил Тряпичный Энди, страшно оскалив зубы и изогнув пальцы, словно когти. — А она кэ-эк схватит тебя и кэ-эк нюхнёт — так из тебя весь дух вон — и прямо ей в нос. Поэтому её ещё называют «Королева Соплей».