Ребекка

– Беатрис, – сказала я наконец, – вы слышали когда-нибудь о таком Фейвеле? Джеке Фейвеле?
– Джек Фейвел? – повторила она. – Знакомое имя. Погодите минутку. Джек Фейвел. Ну конечно же. Страшный прохвост. Я встречалась с ним однажды сто лет назад.
– Он приезжал вчера в Мэндерли повидаться с миссис Дэнверс, – сказала я.
– Правда? Впрочем, тут нет ничего странного.
– Почему? – спросила я.
– По-моему, он был в родстве с Ребеккой.
Я удивилась. Этот человек – родственник Ребекки? Я представляла себе ее родных совсем иными. Джек Фейвел – ее кузен?
– О, – сказала я, – о, мне это и в голову не пришло.
– Возможно, он раньше часто ездил в Мэндерли, – сказала Беатрис. – Не знаю. Не могу вам сказать. Я редко здесь бывала. – Тон ее стал резким. У меня создалось впечатление, что ей не хотелось продолжать этот разговор.
– Мне он не очень понравился, – сказала я.
– Да, – откликнулась Беатрис, – и я вас понимаю.

– Теперь, когда Роджер вырос и поумнел, – продолжала Беатрис, – нам стало совсем весело. Он привозит к нам своих друзей, и мы развлекаемся вовсю. Жаль, вас не было с нами в прошлое Рождество. Мы ставили шарады. Милочка, ну и смеялись же мы! Джайлс был в своей стихии. Он обожает переодеваться и после одного-двух бокалов шампанского становится таким смешным – я в жизни не видела никого забавнее. Мы часто говорим, что он упустил свое призвание, ему самое место на сцене.
Я представила Джайлса, его круглое, как луна, лицо и очки в роговой оправе. Вряд ли его вид после нескольких бокалов шампанского меня рассмешит, скорее – смутит.
– Джайлс и Дикки Марш, наш большой друг, надели женское платье и пели дуэтом. Какое это имело отношение к слову в шараде – никто не знал, но это было не важно. Мы все помирали со смеху.
Я вежливо улыбнулась:
– Подумать только. Как смешно.
Я представила, как они хохочут, держась за бока, в гостиной Беатрис. Все эти друзья, которые знают друг друга тысячу лет. Роджер, наверно, копия Джайлса. Беатрис засмеялась, что-то вспомнив.
– Бедный Джайлс, – сказала она, – никогда не забуду его физиономии, когда Дикки пустил ему за шиворот струю воды из сифона.

– Из-за чего она перевернулась? – спросила я.
– В заливе бывают сильные штормы, – сказал он.
Я представила зеленые, покрытые барашками волны в проливе за мысом. Возможно, ветер поднялся внезапно – смерч, идущий воронкой от маяка на холме, и крошечная яхта накренилась, сотрясаясь, набок, белый парус лег плашмя на бушующие волны.
– Неужели никто не мог добраться до нее? – сказала я.
– Никто не видел, как это случилось, никто не знал, что она вышла в море, – сказал Фрэнк.
Я боялась взглянуть на него. Он бы увидел по лицу, как я поражена. Я всегда думала, что несчастье произошло во время парусных гонок, что рядом были другие яхты, яхты из Керрита, что все это произошло на глазах у людей, у зрителей, сидевших на скалах на берегу. Я не знала, что она была одна. Совершенно одна там, в заливе.
– Но в доме должны же были знать, – сказала я.
– Нет, – сказал он. – Она часто вот так уходила в море. Возвращалась в любое время ночи и спала в домике на берегу.
– И не боялась?
– Боялась? – сказал он. – Нет, она не боялась ничего на свете.

чужая, незнакомая улыбка. А глаза... у того, кого я любила, кого я знала, не было таких глаз. Холодные, безжизненные, они смотрели поверх меня и сквозь меня туда, где были боль и мука, которые я не могла с ним разделить, в его личный, замкнутый в себе ад, куда мне не было доступа.

Он ни разу со мной не заговорил. Ни разу не коснулся меня. Мы стояли бок о бок, хозяин и хозяйка дома, и между нами лежала пропасть. Он был любезен и обходителен с гостями, я наблюдала, как он кидает словечко одному, шутку другому, улыбку третьему, зовет через плечо четвертого, и никто, кроме меня, не догадывается, что каждая его фраза и жест машинальны, что он делает все как автомат.

Два актера в одной пьесе, мы не были с ним партерами, каждый играл сам по себе. Мы должны были пройти через эту муку в одиночку, мы должны были разыгрывать этот спектакль, устраивать этот жалкий и позорный балаган ради людей, которых я не знала и не хотела знать.

Я подумала, как мало мы знаем о чувствах старых людей. Детей мы понимаем, понимаем их страхи и надежды, их выдумки. Я только вчера была ребенком. Я еще ничего не забыла. Но бабушка Максима, сидящая здесь под шалью, прикрыв бедные слепые глаза, — что она чувствует, о чем она думает? Знает она, что Беатрис зевает и поглядывает на часы? Догадывается, что мы приехали к ней потому, что так надо, что считаем это своим долгом, и, когда Беатрис вернется домой, она сможет сказать: "Ну что ж, теперь три месяца по крайней мере у меня будет чиста совесть".

В его глазах я прочитала прощальный привет. Казалось, он перегнулся через поручни на борту корабля, а я стою внизу, на причале. Кругом нас чужие люди, они будут касаться его плеч и моих, но мы их не заметим. Мы не будем перекрикиваться и звать друг друга, ведь на таком расстоянии ветер унесёт голоса. Но до той самой секунды, как корабль отойдет от стенки, я буду видеть его глаза, а он будет видеть мои. Фейвел, миссис Дэнверс, полковник Джулиан, Фрэнк с листком бумаги в руке – все они были забыты. Этот миг был наш – священная, нерушимая, крохотная частица времени, приостановившегося между двумя секундами