Цитаты из книги Полубрат

Телефон пагубно действует на нервы и слух, поэтому телефонистам запрещено работать более четырёх часов кряду. Телеграф калечит в основном руку и пальцы, нередко вызывая у телеграфисток судороги и артриты.

Название судна может писаться в одно слово, но не более пятнадцати букв...

Даже если всё время врёшь, что-то оказывается правдой. Теория вероятности.

— Это пройдёт, Барнум, пройдёт. Плоть тоже наказывает нас иной раз.
— Наказывает?
— Это своего рода пеня, штрафной почтовый сбор. Вчера вы наклеили на радость слишком дешёвенькие марки, а сегодня телу приходится доплачивать недостачу.

— Гренландия это же «зелёная земля», да. Почему её так назвали, когда там один лёд?
— Потому что тем, кто приплыли туда первыми, более всего запомнился красивый цветок — ландыш.

И то — какой прок с заоблачного роста, если не эти взгляды свысока?

А я был разочарован. Что это за смерть, которая всего лишь чистка и прореживание людей, если их стало многовато? Получается, смерть гоняет нас, точь-в-точь как злющий сторож шугает ребятню со школьного двора?

— Но я должен сказать… По-моему, это позор, что Пра позволила задавить себя какому-то грузовику! Ей бы пристало кинуться под «шевроле» или уж «мерседес»!

— Ты можешь не идти сегодня в школу, — сказала она. — Когда умирает король, все дела отменяются.

Одно несчастье всегда тянет за собой другое. Это судьба, а она штука заразная, они все могут заболеть ею.

Времени девять утра, а позади уже длинный трудный день. Я утомилась снова.

Я смеюсь тоже, но что-то наполняет меня грустью, словно я уже вижу контуры будущего, всего, что не выльется ни во что путное, не будет доведено до ума, а будет забыто, вычеркнуто, выкинуто, будто эмблема моей жизни – ножницы.

Так началась моя долгая ложь. И каждый новый день был продолжением лжи. Я ничего не сказал – и обманул. Сдержал слово, и тем изоврался. У меня было два языка на одно лицо, или наоборот – много личин и один язык.

А ведь что пугает сильнее всего? То, чего ты не видишь, а лишь боишься, что оно где-то здесь, затаилось под кроватью, в углу, в шкафу, в темноте, под вуалью, из незнания и разрастаются наши самые жуткие страхи.

Поговаривали, что он чувствовал себя одиноко в этих хоромах, где, если утром на кухне за чашкой кофе задать себе вопрос, ответ вернётся не раньше ночи.

Я смотрю со стороны на этих двух женщин, битых жизнью гордячек, они рожали в одной палате, жили в одном дворе и за все эти годы не обменялись и десятком слов, у каждой была своя жизнь, в своём подъезде, но в эту секунду в разорённой квартире, посреди голых стен моего воспоминания, их ничто не разделяет.

— Чем меньше знаешь, тем меньше мучишься. — Ты думаешь? — Я знаю.

Я понял тогда с некоторой печалью, что видящее око само решает, что ему увидеть, оно крутит миром и всё, что ты видишь или увидишь, имеет и обратное действие.

И Фред стал читать вслух, читал он медленно и внятно: «Мальчик идёт вниз по улице. Он выше домов. Выше светофоров. На углу он останавливается. Он один». Фред прочитал первый вышедший из-под моего пера текст, не сделав ни единой ошибочки, не потеряв ни одного слога. Я не решался открыть рот. У меня слёзы стояли в горле. А плакать сейчас было нельзя. Нельзя, и всё. Фред закрыл мою тетрадку и положил её. Теперь мы лежали, разделённые в темноте меловой чертой на полу. — Он один, — прошептал Фред.

Кто выдержит дольше? Кто сумеет задушить ночь в себе? Кто сильнее в ожидании?