Делириум

В четвертом классе нас водили на экскурсию в «Крипту». Каждый учащийся начальной школы должен хоть раз посетить это место, это часть правительственной программы по противодействию преступности и неповиновению властям. Я не очень-то помню, что там видела, остались только смутные воспоминания — ужас, холод, темные бетонные коридоры, сырые, с разводами плесени стены, массивные двери с электронными замками. Если честно, я думаю, что мне удалось заблокировать большую часть воспоминаний о «Крипте». Цель экскурсии состояла в том, чтобы травмировать нашу психику, в результате чего мы должны были превратиться в законопослушных граждан и до конца жизни вести себя тихо и смирно. Травмировать детскую психику организаторам экскурсии определенно удалось.
Что я действительно хорошо помню, так это бесконечное облегчение, которое испытала, когда мы вышли из «Крипты». Стоял прекрасный весенний день. Я еще очень удивилась, когда поняла, что, для того чтобы выйти оттуда, надо спуститься по лестнице на первый этаж. Все время, пока мы были в «Крипте», даже когда мы поднимались по лестнице, меня не покидало ощущение, что мы находимся глубоко под землей. Там было темно и так омерзительно пахло, как будто нас заперли в гробнице с разлагающимися трупами. Еще я помню, что, как только мы вышли на воздух, Лиз Биллмун расплакалась, она рыдала, а в это время у нее на плече сидела бабочка. Мы все были в шоке, потому что Лиз считалась крутой, она никогда не плакала, даже когда сломала ногу на занятиях по физкультуре.

— Она отличалась от всех остальных. Я это понимала… что она — другая, мы — другие, не такие, как все. Но сначала это меня не пугало. Мне даже нравилось, это было нашим маленьким секретом, нашей тайной. Мы — я, мама и Рейчел словно жили в своем коконе. Это было так… здорово. Мы плотно зашторивали все окна, чтобы за нами никто не мог подсматривать. Мы играли в гоблина, так мама это называла. Она пряталась в коридоре, а мы должны были пробежать мимо. Мама выскакивала из засады и хватала нас. Игра всегда заканчивалась войной щекотки. Мама много смеялась. Мы все смеялись. А когда мы с Рейчел смеялись слишком громко, она тихонько хлопала нас ладонью по губам и прислушивалась. Я теперь понимаю, она хотела убедиться, что мы не потревожили соседей. Но они никогда не жаловались.
Иногда мама устраивала нам праздник и пекла черничный пирог. Она сама собирала чернику. А еще она пела. У нее был красивый голос, восхитительный, сладкий, как мед…
Я запинаюсь на секунду, но уже не могу остановиться.
— И еще она любила танцевать. Я тебе рассказывала. Когда я была маленькой, она ставила меня на свои ступни, брала меня за плечи, и мы медленно кружили по комнате. Мама отсчитывала ритм. Так она учила меня танцевать. Я была такая неуклюжая, но мама всегда говорила, что я прекрасно танцую.
От слез я плохо вижу пол под ногами.
— Но так хорошо было не всегда. Иногда, когда я просыпалась ночью и шла в туалет, я слышала, как она плачет. Мама старалась плакать в подушку, но было все равно слышно. И меня это жутко пугало. Понимаешь, я никогда не видела, чтобы взрослые плакали. А мама так выла, так скулила… как какое-нибудь животное. Случались дни, когда она вообще не вставала с постели. Она называла их «мои черные дни».
Алекс подходит ближе. Меня так трясет, что я едва держусь на ногах. Мое тело словно пытается исторгнуть что-то из себя, что-то застрявшее глубоко в груди.
— Я молила Господа, чтобы Он избавил маму от ее «черных дней». Чтобы Он сохранил ее для меня. Я хотела, чтобы мы были вместе. Иногда мне казалось, что Господь услышал мои молитвы. Почти все время нам было хорошо. Даже больше, чем просто хорошо. — Я с трудом заставляю себя сказать это вслух, я произношу это шепотом: — Ты понимаешь, о чем я? Она отказалась от всего. Бросила все… ради… ради этого. Любовь, или амор делириа нервоза, называй как хочешь. Она бросила меня ради этого.

Мы идем через поляну, Алекс указывает на «дома» и шепотом, чтобы никого не разбудить, рассказывает о людях, которые в них живут. Какие-то истории я уже слышала, какие-то слышу впервые. Мне сложно сосредоточиться, я слушаю вполуха, но голос Алекса, такой родной и спокойный, дарит ощущение безопасности. И хоть поселение не такое большое, примерно одна восьмая мили в длину, мир для меня вдруг становится шире и глубже, он открывается с новой стороны.
Здесь нет стен. Нигде нет никаких стен. Портленд по сравнению с этим местом — крохотный городок, точка на карте.

Мы идем дальше. Я готова расплакаться. Все, что я вижу, не имеет ничего общего с тем, что рассказывали нам на уроках истории, — улыбающиеся пилоты бомбардировщиков показывают большой палец; ликующие толпы возле границы, люди счастливы, они в безопасности; дома уничтожаются аккуратно, не остается никаких руин, они просто исчезают, словно запиканные на компьютере. В учебниках истории не упоминалось о том, что в этих домах жили реальные люди. Но теперь, когда мы идем по разбомбленной дороге, я понимаю, что все было совсем не так. Здесь был хаос — грязь, кровь и запах паленой кожи. Здесь были люди: они стояли и ели, разговаривали по телефону, жарили яичницу, пели, стоя под душем. Меня переполняет тоска по всему, что было утеряно, и злость на людей, которые все это уничтожили. Я одна из них или, по крайней мере, была одной из них. Я больше не знаю, кто я и с кем я.
Нет, не совсем так: Алекс. Я знаю, что я с Алексом.

— Что это? — шепотом спрашиваю я Алекса и чуть не вскрикиваю, потому что в ту же секунду понимаю, что передо мной.
Посреди поляны стоит большой синий грузовик. Со стороны он выглядит так, будто кто-то решил притормозить у обочины и устроить пикник.
— Здесь была улица, — говорит Алекс, в голосе его снова чувствуется напряжение. — Ее уничтожили во время блицкрига. Таких улиц тысячи по всей стране. Их разбомбили, сровняли с землей.
Я поеживаюсь. Неудивительно, что это место показалось мне похожим на кладбище. В каком-то смысле так оно и есть. Блицкриг — кампания, которая длилась целый год, ее провели задолго до моего рождения, тогда моя мама была еще маленькой. Кампания была нацелена на уничтожение всех заразных и тех, кто отказывался покидать свои дома и переселяться на разрешенные территории. Мама как-то сказала, что ее детские воспоминания наполнены грохотом разрывающихся бомб и запахом гари. Она говорила, что еще годы после блицкрига над городом витал запах гари, и каждый раз, когда дул сильный ветер, на город оседал пепел.