Цитаты из книги Silence

Он закрыл глаза. Прислушался к гневу. Это был не его гнев. Он пришел сквозь дыру в его системе. Акустически мы все перфорированные, как швейцарский сыр.

Голос был черным, как ночное небо. Мягким, словно четыреста квадратных метров костюмного бархата.

Он услышал его сексуальность. Она звучала чрезвычайно интересно. Мужественность, но с яркими оттенками женственности.

В темноте поплыл зеленый огонек, зеленый цвет — это цвет сердца и надежды, это было такси.

Голосовые связки, как правило, расслаблены в пределах полного регистра. Но если громкость увеличивается, то усиливается продольное натяжение и активность связок, из-за чего возникает сбой регистра, именно так получается тирольский йодль, именно так джентльмены, торгующие фруктами, предлагают прохожим бананы, именно так клоуны устанавливают контакт со зрителями в самых последних рядах, именно так смеялась Клара-Мария.

Ее появление здесь было каким-то удивительным совпадением. Из тех, про которые Юнг говорит, что они случаются только с теми, кто сделал семимильный шаг по направлению к неизведанному в процессе собственной индивидуации.

В помещении была прекрасная акустика. Немного суховатая, но по потолку шли желобки, это обеспечивало хорошее распространение высоких частот. Звуку надо создавать препятствия, гладкие потолки — это ужасно.

Лошадь скакнула ему навстречу, словно девочка, которая просит поиграть с ней.

Однако он продолжал сюда возвращаться. Потому что так уж тут кормили, а тот, кто стремится к Божественному, должен испробовать все пути. И еще потому, что в шеф-поваре Каспер всегда слышал самого себя: мальчишку-пролетария, который был рожден, чтобы выступать на ярмарках, и который всю свою жизнь пытается понять, почему судьба облачила его в белую форму и поварской колпак и сделала из него любимца высшего общества, поставив, словно первосвященника, перед алтарем, посвященным еде.

И тем не менее какая-то точка между сердцем и solar plexus никак не давала ему почувствовать себя комфортно — и никогда в этой жизни не даст. Та точка, которая знает, что если уж ты родился цыганом, то в подобной обстановке — в окружении золотого и белого, и дамаста, и доходов, которые ни при каких обстоятельствах не могут уменьшиться даже до миллиона, — всегда будешь чувствовать, что попал не туда.

А что, если некоторые дети рождаются с талантом приближаться к Богу быстрее, чем другие?

На морозе все затвердевает и затихает. Стине когда-то объяснила ему почему: все звукоотражающие поверхности становятся одновременно твердыми и эластичными, как лед и стекло. Отсюда и коан морозных ночей: все можно услышать — и при этом нет ни одного звука.

Она ела крайне сосредоточенно, ему были слышны процессы роста в ее теле, строительство ткани, будущее программирование гормональной системы — это еще впереди, но уже началось.

Всякий артист знает, как меняется мир с наступлением полночи. От театрального света ты переходишь к уличной тьме. Только что тебя боготворили — и вот ты уже никому не нужен. И в одиночестве бредешь по городу, в котором не так-то просто найти дорогу обратно в гостиницу. А обращают на тебя внимание теперь одни лишь проститутки.

Он шагнул к оркестру. Наклонился. Поднял купюры. Отсчитал половину. Там все еще оставалось по тысяче на каждого музыканта. — Когда занимаешься благотворительностью, — заметил он, — важно не переусердствовать.

Страдание- это самые быстрые лошади в Царствие Небесное.

-Кочевую жизнь можно вести до сорока,- заметил сторож.- Потом надо обзавестись постоянным адресом, чтобы приостановить падение. Особенно если падаешь так быстро, как ты.

Если несешься вместе со Всевышней на скорости четыреста километров в час и хватаешься за придорожные ветки, чтобы сорвать фрукт, то весьма велика вероятность, что тебе оторвет руку.

Космос никогда не дает сентиментальности особенно разгуляться.