Silence

Когда два человека становятся ближе, то внешний мир сначала ослабевает, а потом постепенно перестает существовать. Потому что в такие мговения для каждого из этих двух людей во вселенной существует только другой.

Ад. Это не какое-то конкретное место. Ад транспортабелен. Мы все носим его в себе. Стоит нам только потерять контакт со свойственным нам врожденным состраданием, и раз-два - ад тут как тут.

Даже в самой большой близости невозможно быть полностью вместе. Даже сейчас, посреди всего этого, есть какая-то точка, где мы одиноки.

Нет света равного апрельскому. Он полон какой-то чарующей, оптимистичной ненадежности, как блефующий игрок в покер. Он дает обещание весны, не будучи уверенным, что сможет его выполнить.

Злых людей не существует. В каждом человеке всегда звучит сострадание. Только те места, где в нашей человечности есть дыры, где мы не резонируем, эти места опасны. Там, где мы ощущаем, что стоим на службе высшего дела. Тут мы и должны спросить самих себя: а действительно ли это высшее дело? Вот тут-то мы и попадаемся.

- Есть два вида тишины, - сказал Каспер, - или, во всяком случае, я это так слышу. Есть высокая тишина, тишина для молитвы. Тишина, когда ты близок к Божественному. Та тишина, которая есть сконденсированное, смутное предчувствие рождения звука. И есть другая тишина. Безнадежно далекая от Бога. И от других людей. Тишина отсутствия. Тишина одиночества.

Ни один человек не может заставить другого открыться. Мы можем только ждать.

- Раз уж ты во что-то веришь, не мог бы ты помолиться, чтобы нам помогли?

• Нельзя ни о чем просить, - объяснил он. - Во всяком случае, просить, чтобы дали другие ноты. Только о том, чтобы сыграть как можно лучше те, что у тебя есть.

...никто из нас не хочет вслушиваться в самого себя, потому что звук, который можно услышать, — совершенно инфернальный.

Может, и правда, что любовь длится вечно. Но выглядит она каждый раз по-новому.

Как правило, на людей полагаться нельзя. Как правило, этого и не требуется.

Трудно злиться на Бога, когда знаешь, что нет никакой возможности обратиться с жалобой в следующую инстанцию.

У человека нельзя забрать больше, чем у него есть. После этого он свободен.

- Все равно мы потеряем все <...> Остается только один выход. Мы можем попытаться потерять это каким-нибудь достойным образом.

Взрослому человеку очень трудно воспринять мудрость, высказанную ребенком.

Если у мужчины есть творческая или духовная миссия, ему требуется полная преданность женщины.

Настоящая свобода -- это свобода от необходимости выбирать, потому что все уже совершенно.

Некоторые дети - никакие и не дети вовсе, они настоящие старички. <...> Некоторые дети - какие-то древние души, покрытые тонким лаком инфантильности.

Тот, у кого нет гордости, неуязвим.

Есть люди, суть которых не может скрыть никакая одежда.