Гибель города

Самое больше зло на свете - это ложь. Она порождает всё дьявольское. Как же морочат нас и все общественное мнение. Нет газеты, которая бы не лгала. Что ни возьми - политику, экономику, историю,социальную или культурную сферу, — везде попирается, фальсифицируется, уродуется и перевирается правда. Сколько можно?

Тот кто сейчас защищает тезис: «Отчизна — плохая или хорошая, но моя», даже не пытаясь над чем-то задуматься, — тот погряз во лжи и делает из нас посмешище.

Фрагменты из дневника капитана Вильма Хозенфельда

Стоят невинные малые дети, здесь, в польском городе, и там, в немецком, или в другой стране, и все молятся Богу, а через несколько лет, ослепленные ненавистью, пойдут воевать и будут убивать друг друга.

Фрагменты из дневника капитана Вильма Хозенфельда

По ночам в городе тщательно «устраивали темноту». Люди плотно закрывали комнаты, которые планировали использовать как газовые убежища, и примеряли противогазы. Газа боялись больше всего на свете.

Ни гильотина французской революции, ни методы, используемые в подвалах русского ГПУ, не могут сравниться с немецкой «виртуозностью» в деле массового уничтожения людей. Но ведь это безумие, это не может быть правдой. Задаешь себе вопрос почему евреи не защищаются? Но многие из. них — большинство — так измучены голодом и нищетой, что не способны ни к какому сопротивлению.

Фрагменты из дневника капитана Вильма Хозенфельда

Мы охотно ищем вину где угодно, но только не в себе.

Мне часто случалось идти куда глаза глядят, пока я неожиданно не натыкался на стену. Она внезапно вырастала передо мной, и не было никакого логического объяснения, почему мне нельзя при желании продолжить свой путь. Улица по ту сторону стены становилась для меня невероятно значимой, я не мог без нее обойтись, как без чего-то самого дорогого в жизни, там происходило то, за участие в чем я отдал бы все на свете.

На это раз я осмелился задать вопрос — он просто вырвался у меня:
— Вы немец?
Он покраснел и чуть ли не крикнул запальчиво, будто я его обидел:
— Да, к сожалению, я немец. Я хорошо знаю, что творилось здесь, в Польше, и мне стыдно за мой народ.

Мне кажется, человек обречен делать больше зла, чем добра. Любовь к ближнему - это величайший идеал на земле.

- Вы немец?
Он покраснел и в волнении почти выкрикнул ответ, как будто мой вопрос был оскорблением:

• Да, немец! И мне стыдно за это после всего, что произошло!

Многие смогли уцелеть во время войны из-за трусости немцев, которые любили показывать храбрость только когда чувствовали большое численное превосходство над врагом.

Невинные дети, в польском ли городе, в немецком ли, в другой ли стране – сейчас они все молятся Богу, а через какие-то несколько лет будут сражаться и убивать друг друга в слепой ненависти.

Аргументы мы брали из опыта Первой Мировой, и всем казалось, что единственная цель конфликта - показать нам, как надо было лучше вести ее, и на этот раз сделать все правильно.

...Пол и стены тряслись от постоянного глухого гула, металлические листы кровли дрожали, с внутренних стен осыпалась штукатурка. По-видимому, этот звук издавали знаменитые советские "Катюши", о которых мы так много слышали до восстания. Вне себя от радости и возбуждения, я совершил то, что в моём нынешнем положении было непростительным безумием - выпил целую миску воды.

Во время каждой войны на поверхность всплывают определенные национальные группы. Слишком трусливые, чтобы бороться в открытую, и слишком ничтожные, чтобы играть какую бы то ни было самостоятельную роль, — зато достаточно растленные, чтобы сделаться платными палачами при одной из воюющих держав.

Мы с горечью вспоминали слова фельдмаршала, который поклялся, что не отдаст врагу и пуговицы со своего мундира, - и не отдал, но только потому, что пуговицы остались на его мундире, в котором он бежал за границу.