Зрелые годы короля Генриха IV

... все смуты в мире исходят от императорских приспешников, которые равно не уважают разумную веру в бога и мирный обмен товарами.

[Патер:]
... королевское величие, независимо от его воли, является для нас поводом заставить людей не думать, а слушаться. Ради их же блага.
Генрих:
По-вашему, их благо в глупости и безответственности.

... такая жизнь не для монархов, они родятся не для себя, а для своих государств и для народов, над которыми они поставлены.

Гуманистам надо быть непримиримыми и поднимать оружие всякий раз, когда враждебные силы хотят воспрепятствовать назначению человека.

Я не был тираном, которого они могли бы ненавидеть и чтить.

Откуда же вельможе взять средства, чтобы вести войну даже против королями, если народ перестанет платить налоги?

... я испытал не раз, что насилие не решает ничего. Решает лишь любовь.

... трудно поверить, что действовать надлежит согласно закону человечности, а именно так хочет действовать король.

... за меня говорят только мои дела, без них я ничто.

Говору улицы подражать можно, но тону – нельзя.

... все равно – любите вы меня или не любите, я отдаюсь моему служению, и отдаюсь радостно.

– Война против одного из моих подданных обойдется мне дороже, чем если я куплю его.

Заботам об общей пользе всегда сопутствует недоверие, намного опережающее благодарность.

– Несчастные! Они еще не довольны мною. До сих пор не хотят признать, что я отнюдь не делаю им жизнь тяжелее, а наоборот, по возможности облегчаю ее.

[де Рони:]
– Управление вашей казной прошло все ступени беззакония, от простого мошенничества до беззастенчивой раздачи общественных доходов власть имущим, [...] я не успокоюсь, пока они не будут разжалованы и наказаны.

Настоящему королю не нужно украшать себя цепями и кольцами, как дворянину, не имеющему еще ни должности, ни звания.

Мой народ будет любить меня за то, что я тружусь вместе с ним.

Народ [...] готов был даже творить насилие, дабы могло восторжествовать добро.

... малым владеть в этом мире он не согласен. Его заносчивость доходила до величия.

... для меня право – самое совершенное проявление человечности.