Судьбы хуже смерти

горизонт. На холсте мне не нужно никакой информации, но одного требует моя нервная система, а возможно, требует этого нервная система любого из тех организмов, которые обитают на земле, - ей необходимо знать, где горизонт. Я думаю о только что родившихся оленятах, которым еще трудно стоять на ногах, между тем может случиться, им сразу же придется бежать что есть силы, спасая жизнь. И первое, что их глазам крайне важно сообщить мозгу, - это, несомненно, местонахождение горизонта. Никаких сомнений, ту же потребность испытывают люди, пробудившись или выходя из коматозного состояния: еще ничего не соображая, они, однако, должны установить, где горизонт.

Да ведь никто из приписывающих искусству моральные обязанности не укажет ему более подобающего отклика на вторую мировую войну, на лагеря смерти, на Хиросиму, на все остальное, чем эти картины, на которых нет ни людей, ни предметов, даже следов присутствия всего, что нам на благо создано матушкой Природой. В конце концов, ясные лунные ночи стали же называть лучшей погодой для бомбардировок. И даже апельсин способен пробудить мысли о том, что вся наша планета больна, а быть человеком постыдно, - достаточно лишь припомнить, как преспокойно и сытно обедали комендант Освенцима со своим семейством, когда из труб валил жирный дым.

Когда настало время отвечать на вопросы после речи в Национальном музее авиации и космонавтики, меня спросили, насколько серьезным потрясением было оказаться в местах, подвергшихся стратегической бомбардировке, - что это значило для "моей личности. Я ответил, что для меня война была захватывающим переживанием, которое я бы ни на что не променял, а что касается личности, самое большое влияние на ее становление оказали соседские собаки, рядом с которыми я рос. (Были среди них чудесные, были и злые. А были на вид злые, но вообще-то чудесные).

Наш век не так легко щеголял афоризмами, как остальные, и думаю, причина в том, что мы были первыми, кто располагал достоверной информацией о происходящем с человечеством: какова наша численность, сколько мы в состоянии изготовить или собрать продовольствия, с какой скоростью воспроизводимся, отчего болеем, отчего умираем, до какой степени ухудшили почву, воду, воздух, состояние которых самым непосредственным образом сказывается на большинстве форм жизни, какой жестокой и беспощадной может выказать себя природа, и так далее. Когда со всех сторон на тебя обрушивается такая скверная информация, не очень-то тянет на изречения, предназначенные служить источником мудрости, правда?

Выходит, не очень-то мне удается отыскать такую судьбу, которая хуже смерти. Вот разве что всех начнут аспинать, но что-то не похоже, чтобы такое случилось. Да и порабощать нас вроде никто не собирается, даже обращаться с нами так, как белые американцы обращались с черными. И, насколько мне известно, никто из потенциальных врагов не намерен обойтись с нами так, как мы по сей день обходимся с американскими индейцами.
Ну, какую же еще придумать судьбу хуже смерти? Может, необходимость жить без бензина?
Лет сто назад сочиняли мелодрамы, в которых судьбой хуже смерти оказывалась утрата девственности, не освященная брачным союзом. Вряд ли Пентагон или Кремль замыслили вот такое, хотя кто поручится?
Сам-то я, пожалуй, предпочту принять смерть за неприкосновенную девственность, а не за избыток бензина. Как-то это выйдет литературнее.

Вспоминаю почтенные старые документы, просто умоляющие теперь об исправлении; как вы находите вот этот - первую поправку к Конституции Соединенных Штатов, где сказано: "Конгресс не обладает правом устанавливать какие бы то ни было законы, касающиеся религиозной жизни и ограничивающие свободные ее проявления в любых формах; равно как и посягающие на свободу слова и печати; равно как затрагивающие право граждан свободно собираться и обращаться к Правительству с целью искоренения тех или иных злоупотреблений".
То есть перед нами по меньшей мере три поправки, которые следовало бы соответственным образом оформить, или, может быть, даже не три, а пять, и все они соединены в одном длинном предложении, напоминающем какое-то крупное животное из числа сотворенных доктором Сейсом. Словно бы кто-то изголодавшийся и в последний миг спасенный изрыгает все, чего наглотался, разные вкусные штуки, о которых мечтал, перебиваясь с хлеба на воду.