Судьбы хуже смерти

Как вы думаете, отчего христиане так кровожадны?
У меня на этот счет есть своя теория, и когда я ее изложу, любопытно было бы услышать, как вы сами объясняете то, о чем пойдет разговор дальше. Тут все дело, мне кажется, в языке, и ситуацию было бы на удивление легко поправить, если бы на то дали позволение служители и толкователи. Они все повторяют, что надо любить друг друга, печься о ближних и прочее. Но "любить" - это слишком сильное слово, чтобы им пользоваться в будничной жизни с ее всем известными человеческими отношениями. Любят пусть Ромео и Джульетта.
Я, стало быть, должен печься о ближнем? А как я о нем могу печься, если даже с женой и с детьми не разговариваю? Недавно у нас с женой вышла жуткая стычка из-за перестановок в доме, и она мне сказала: "Я тебя больше не люблю". А ей я в ответ: "Еще что такого же новенького сообщишь?" Она меня в тот день действительно не любила, и это было нормально. В другой раз выяснится, что она меня все же любит - так мне кажется, так я надеюсь.
Если бы" она решила закончить нашу совместную жизнь, то сказала бы: "Я тебя больше не уважаю". И тогда - вот тогда все действительно было бы безнадежно.
Одна из типичных американских катастроф, каких можно было бы избежать, - это, наряду с религиозным возрождением и с плутонием, обилие людей, обращающихся за разводом на том основании, что они больше не любят друг друга. Это все равно что сдать в скупку машину из-за того, что переполнилась пепельница. На самом деле замыкание происходит, когда больше не уважаешь того, с кем живешь, - и тут конец всей механике.
Мне хочется думать, что на самом деле Иисус сказал по-армейски: "Уважайте друг друга". Для меня это было бы свидетельство, что Он вправду хотел помочь нам, пока мы обитаем на Земле, а не в загробном мире. Хотя, с другой стороны, не мог же Он знать, что Голливуд превратит любовь в нечто смехотворное и немыслимое, если подразумевать обыденную жизнь. Вам много встречалось людей, похожих на Пола Ньюмена и Мерил Стрип?
Присмотритесь-ка, что за чувства в нас автоматически пробуждаются, когда ктонибудь заговорит про "любовь". Не можете любить ближнего? Ну хоть относитесь к нему с симпатией. Не можете относиться с симпатией? Ну хоть не обращайте на него внимания. И этого не можете? Значит, в вас полыхает ненависть к этому ближнему, правильно? И ничего иного вам не остается, только ненавидеть. Легко к такому прийти, сами знаете. А ведь начинается все с любви. Вполне логичное движение - все равно что кран поворачивать с отметки "кипяток" до противоположной - "ледяная вода", а посередке будет "очень горячая", "горячая", "теплая", "комнатной температуры", "прохладная", "бодрящая", "очень холодная". А как насчет чувств, пробуждаемых словом "любовь"? Да точно так же: "люблю," "нравится", "плевать хотел", "ненавижу".
Вот вам мое объяснение, отчего ненависть - самое обычное дело в тех краях, где властвует христианство. Живут там люди, которым без конца внушали, что они изо всех сил должны стараться всех на свете любить. А большинству это ну никак не удается. Да и как удастся, ведь любить - это же страшно трудно. Не требуют же, чтобы каждый здорово прыгал с шестом или летал на трапеции. Но вот из-за того, что любить у них тоже не очень получается, они, убеждаясь в этом день за днем, год за годом, силой логики приходят к неоспоримому вроде бы выводу: надо ненавидеть. А следующий шаг, понятно, - надо убивать, считая этой формой самозащиты.
"Проникайтесь уважением друг к другу". Вот это всем, кто в своем уме, по силам, а проникаясь уважением к другим день за днем и год за годом, человек сам станет лучше и другим сделает лучше. Слово "уважение" не влечет за собой цепочку антонимов, иные из которых очень опасны. Уважать так же просто, как пользоваться выключателем. Либо зажег свет, либо потушил. И, даже утратив к кому-то уважение, мы же не испытываем желания его прикончить. Просто держимся с ним на дистанции. Даем понять, что личность эта, в наших глазах, не ценнее того, что кошки в лапах притаскивают с удачной охоты.
Сами подумайте: что лучше - если я кому-то даю понять, ты, мол, вроде того, что ношки в лапах тащат, или если затевают Армагеддон, то есть третью мировую войну.
Итак, вот мой план, каким образом преобразить христианство, истребившее столько людей, в нечто менее кровожадное: надо в его заповедях вычеркнуть глагол "любить", заменив глаголом "уважать". Если не забыли, мне пришлось драться с людьми, у которых на гимнастерках и винтовках были кресты. Могу вас уверить, несимпатичный они оказались народ.

Понаблюдайте за детьми - вот вам отличные образцы безвредного одурманивания. Дети способны часами самозабвенно предаваться общению с какой-то частицей Огромной Великой Целостности, то бишь Универсума, - со снегом, например, или с дождем, с грязью, красками, камнями (маленькими швыряют друг в друга, под большие стараются залезть), перекликающимися звуками или такими, которые доносятся из приемника, или производимыми ими самими, когда они колотят в трещотки и барабаны, ну, и так далее. В общении участвуют всего двое: ребенок и Универсум. Ребенок что-то такое производит с Универсумом, а Огромная Великая Целостность в ответ производит что-то смешное, замечательное, а порой огорчительное, страшное и даже болезненное. Ребенок учит Универсум, как надо по-хорошему играть и при этом быть добрым, а не злым.
Профессиональные живописцы, про которых больше всего рассказывается в этой выдуманной истории, - это люди, которые вот так вот и продолжают, словно дети, играть всякими липкими штуками, грязью, мелом, остывшей золой и кое-чем еще: размазывают все это по тряпке, разравнивают, подчищают и прочее, и прочее - и делают одно и то же всю жизнь. Однако, когда они были детьми, играли лишь двое: ребенок и Универсум, причем поощрять успехи, наказывать за промахи дано было только Универсуму, как более умелому игроку. А став взрослыми, живописцы, особенно если от них зависит, чтобы другим было что есть, где жить, как одеться, - да не забудем и про обогрев зимой, вынуждены принять в игру третьего, и этот третий обладает удручающей властью то жестоко над ними смеяться, то нелепо вознаграждать, да и вообще ведет себя как настоящий психопат. Третий - это общество, та его часть, которая рисовать обычно не умеет, зато знает, что именно ей нравится, и мстит тем, кто с ее вкусом не хочет считаться. Иногда этот третий предстает в обличье какого-нибудь диктатора, наподобие Гитлера, Сталина или Муссолини, а иногда - в обличье всего лишь критика, куратора музея, коллекционера, торговца картинами, заимодавца или просто родни.
Так или иначе, игра по-настоящему хороша лишь в том случае, когда ею заняты двое, а т р о е - э т о у ж е т о л п а.