Всё, что они несли

По ночам, не в силах заснуть, я часто вел жаркие споры с этими людьми. Я кричал на них, говорил, как презираю их слепое, бездумное согласие с происходящим, их недалекий патриотизм, их полное гордости невежество, их банальности про любовь к своей стране, то, как они отправляют меня на войну, которой не понимают и не желают понимать. Я возлагал на них ответственность и вину. Боже ты мой, я действительно так считал. Все они — все до единого! — были в ответе, все эти парни в бейсболках, торговцы и фермеры, благочестивые прихожане, болтливые домохозяйки, школьные родительские комитеты, клубы «Лайонс» и «Ветеранов иностранных войн» и выпендрежники из кантри-клуба. Им что последний вьетнамский император Бао-дай-де, что человек на Луне. Они не знают истории. Они ничегошеньки не знают про тиранию Нго Динь Зьема или природу вьетнамского национализма, или долгого колониализма французов — всё это им чересчур сложно (надо ведь книжки читать!), однако неважно, это ведь война, чтобы остановить коммунистов, просто и ясно, вот как они предпочитают видеть жизнь, а ты — слюнтяй-предатель, если не хочешь убивать или умирать по вполне очевидным причинам.

Линде тогда было девять, как и мне, и мы были влюблены. И это было настоящее чувство, без шуток. Когда я пишу о ней сейчас, три десятилетия спустя, я мог бы легко списать всё на фантазии, детское увлеченние, но я доподлинно знаю, что то, что мы испытывали друг к другу, можно назвать только любовью, подлинной любовью. Наши взаимные чувства несли в себе оттенки и нюансы зрелой любви и, возможно, даже что-то еще, потому что у нас пока не было для этого слов и потому что мы не были скованы неудачным опытом и ни с кем друг друга не сравнивали. Мы не знали всех этих проблем взрослых.
Я искренне ее любил.
В ее осанке сквозили уверенность и огромное достоинство. Помнится, глаза у нее были темно-карие, а волосы — темно-русые, и она была худенькой, очень сдержанной и выглядела хрупкой.
Даже тогда, девяти лет от роду, я хотел жить внутри ее тела, я хотел раствориться в ее костях — такая это была любовь.

В чем-то я ему завидовал, всем им завидовал. Их загару, мозолям и волдырям, историям, сплоченности. Да, я чувствовал к ним близость, но было и новое ощущение — отстраненности... Они все еще были моими друзьями, по крайней мере в каком-то смысле, но, едва покидаешь джунгли, товарищество выдыхается. Ты становишься гражданским. Ты утрачиваешь свое место в племени, право на кровное братство, и сколько бы ты ни старался, уже не сможешь делать вид, будто ты один из них.
Вот кем я себя чувствовал — гражданским, и от этого мне стало грустно. Раньше эти ребята были моими братьями. Мы любили друг друга.

Вот что изначально привело их на войну: не высшие ценности, не мечты о славе или чести, а просто желание избежать краски стыда и бесчестья. Они умирали, чтобы не умирать от неловкости. Они заползали в туннели и наступали под огнем. Каждое утро, невзирая на неизвестность испытания. Они тащились и тащили. Они не позволяли себе очевидную альтернативу — просто закрыть глаза и упасть. Так просто на самом деле… Обмякнуть и рухнуть на землю и дать расслабиться мышцам, не говорить и не шевелиться, пока ребята не подберут тебя и не положат в вертолет, который взревет, задерет нос в небо и унесет тебя в большой мир. Просто упасть… Но никто никогда не падал. Удерживала не храбрость, не доблесть. Удерживал страх трусости.