Посмертные записки Браша Кубаса

- Не бойся, - сказала женщина, - я твой враг, но я не лишаю жизни; наоборот. Ты жив - и это высшая мука.

Сон есть временное подобие смерти.

Возвращаясь к навязчивой идее, я прибавлю только, что именно она создает мужей сильных духом и безумных.

Их смерть оставила меня равнодушным: я проводил покойников на кладбище с тем же чувством, с каким относят на почту письма: их заклеивают, бросают в ящик, а дальше - дело почтальонов заботиться об их доставке.

Я, готовый покинуть этот мир, испытывал сатанинское наслаждение, гламясь над ним, – я убеждал себя, что ничего не теряю.

Длинные главы хороши для тяжело­думов; наша читающая публика не жалует фолиантов; нам нравятся небольшие изящные томики в двенадца­тую часть листа; золотой обрез, немного текста, ши­рокие поля и виньетки... особенно виньетки.

Я вышел из дома Сабины удручённый и вконец сбитый с толку. Все во мне уже настроилось на эту поездку — и рассудок и сердце,— и вдруг на пути моем встает привратник условностей и требует у меня вход­ной билет. К чёрту все условности, а с ними вместе и конституцию, и законодательство, и министерства — всё, всё.

— Я бы отступился от серебра,— продолжал Кот­рин,— но его хочет Сабина, она имеет на то право. У неё семья, ей нужна приличная сервировка. Ты хо­лост, ты не принимаешь...
— Я могу жениться.
— Для чего? — спросила Сабина.
Вопрос был великолепен. На секунду я даже забыл о наследстве, улыбнулся, подошёл к Сабине и ласково погладил её по руке.

Отец говорил так убеждённо, что я, знавший уже к тому времени о нашем бочарном происхождении, забыл на миг сию незначительную подробность, наблю­дая это хоть и не редкое, но достаточно любопытное явление: искреннюю веру в то, что человек сам выдумал.

И человек, истерзанный, но не смирившийся, пытаясь вырваться из тисков рока, гонится за пёстрой куклой, кое-как сметан­ной иглой воображения из обрывков неосязаемого, невидимого, непонятного, а кукла — призрак счастья — вечно ускользает от него или вдруг даёт поймать себя за край одежды, и смертному кажется, что он сжи­мает её в своих объятиях, а кукла дьявольски хохочет и исчезает, как дым.

Затем я превратился в увесистый том в сафьяно­вом переплете с картинками и серебряными застёж­ками — «Сущность богословия» святого Фомы. Это заставило меня лежать без движения, сцепив руки на животе, ведь они как раз были застёжками книги, и кто-то (конечно, Виржилия) пытался их разнять,— видимо, в таком положении я походил на покойника.

Многие творения человека обречены на смерть; Часы будут существовать вечно, и последний из людей, прощаясь с дряхлым, остывающим солнцем, взглянет на часы, чтобы узнать точное время своей смерти.

Передо мной возникло прошлое, и вот оно томит, и терзает меня, и вопрошающе смотрит мне в глаза, искаженное тоской и болезнью...

Я давно уже заметил, что женская угодливость отлична от мужской. Последняя всегда отдает раболепством, а женская легко сходит за выражение пылкой любви.

И уже нет никого, кто помнил бы моих родителей, - где же взять сил, чтобы смириться с постигшим меня ЗАБВЕНИЕМ?

Христианство годится для женщин и нищих