Далгрен

— В смысле, — смутилась Ланья, — в смысле, «Художница», как это понимается на твоем празднике. Да, я придумываю музыку; или платье, если уж на то пошло, — ты не поверишь, до чего похоже! Но мне кажется, быть таким художником уже нельзя. Куча народу делает то или се намного лучше, чем куча другого народу; но сейчас столько народу столько всего делает очень хорошо и столько народу серьезно интересуется столькими разными вещами, которые люди делают по разным внутренним причинам, что нельзя сказать: то-то и то-то хорошо любому — или даже любому серьезному человеку. Поэтому по-настоящему обращаешь внимание только на настоящие вещи, которые воздействуют на тебя; и не тратишь время, громя все остальное.

— Иногда мне кажется, что внутренних проблем у меня нет вообще. По-моему, я их себе надумываю, чтоб не скучно было. Я не боюсь половины того, чего боятся люди вокруг. Я много где бывала, много с кем знакома, развлекалась напропалую. Может, тут главное разобраться с внешними проблемами. И еще некрасивое: я смотрю на тебя, и порой мне кажется, будто я не имею права ни на какие проблемы, ни внутри, ни снаружи.
— А ты не хочешь что-нибудь сделать? Что-то изменить; что-то сохранить; что-то отыска… — Он осекся, потому что стало остро не по себе.
— Нет. — Она сказала это очень твердо.
— Может, это бы разрешило хотя бы какие-то внешние проблемы. Ну, знаешь — может, ты будешь счастливее, если найти другое платье.
— Нет, — повторила она. — Я хочу, чтобы со мной происходило дивное, и восхитительное, и чудесное, и стараться ради этого сама не хочу. Вообще. Ты, наверно, считаешь, что я поверхностная… да нет, ты слишком умный. Но многие бы сочли.