– Вот вам щеточка, я купила ее в Воплинге. Правда удобная? Попробуйте и убедитесь.
В первую минуту казалось, что сейчас Адам вырвет щеточку из ее рук, однако выражение ярости на его лице постепенно сменилось каким-то другим, более загадочным.
Щеточка и впрямь была премилая: деревянная ручка с небольшим сужением ближе к концу, чтобы удобнее держать, и головка из мягких белых волокон, не спутанных, как у почти всех кухонных мочалок, а висящих свободно. Трогательнее же всего выглядела алая веревочка с петелькой для подвески, привязанная на сужении рукоятки.
Адам осторожно тронул щеточку пальцем.
– Она теперь моя?
– Да, конечно. Ваша собственная. Берите.
Адам бережно взял щеточку и замер. Его глаза подернулись дымкой, как незрячие атлантические озерца перед бурей. Узловатые пальцы сомкнулись на рукоятке.
– Моя... она моя, – бормотал он. – Ни кола ни двора, а щеточка моя!.. Моя щеточка!
Он вытащил терновую веточку, заменявшую ему пуговицу на рубахе, и вставил на ее место щеточку, затем подумал и вернул все обратно.
– Моя щеточка! – Старик смотрел на нее, как во сне.
– Да. Это чтобы щигрить миски, – твердо сказала Флора, предчувствуя новую опасность.
– Ну уж нет! – возмутился Адам. – Разве можно щигрить старые миски такой красотой! Я уж терновыми веточками обойдусь. А мою щеточку буду держать в коровне, рядом с нашей Неумехой и нашей Нескладехой.
– Они могут ее съесть, – заметила Флора.
– Верно ты говоришь, дочь Роберта Поста. Ладно, повешу ее на красной веревочке над раковиной. Не стану я кунать мою милую щеточку в грязную посудную воду. Щеточка моя ненаглядная, краше, чем майский день.
И, прошаркав через кухню, он аккуратно подвесил щеточку над раковиной и замер, любуясь. Флора, кипя праведной досадой, отправилась на прогулку.