Полинька Сакс

Я взял его с собой из странной прихоти: мне стоит взглянуть на него — и припомнить тебя так живо, как будто бы я видел тебя в зеркале. Оттого ли это, что ты смеялась над Фифом, когда я в последний раз тебя видел, или оттого, что он похож на птицу, а тебя называю я птичкой?.. Одним словом, тут есть странное сплетение мыслей.

Там, где с другими женщинами видим мы развязку нашей страсти, с Полинькой это только начало любви. Что значит для меня месяц, год обладания ею, хотя бы и нераздельного обладания? Мне надобно ее всю, навсегда, вполне.

Чтобы вывести меня из апатического состояния, требовалась страсть причудливая, почти бессмысленная в своем зародыше. И страсть эта отыскалась: я влюбился не в женщину, а в ребенка.
Страсть эта не есть любовь к женщине: это любовь к ангелу, поразившему меня своей детской прелестью, к ангелу, который знает нашей жизни настолько, чтоб уметь говорить с нами.

...знаете ведь, вся фамилия Галицких искони отличалась уменьем состоять при важных делах, ничего в них не понимая и не делая.

Учить ее по книгам поздно, продолжай с нею свою дидактическую болтовню: женщины так любят, когда им рассказывают умные сказки. Дездемона влюбилась в арапа, слушая его рассказы.

Это не любовь, а сумасшествие, а бешенство.

Нет больших детей, чем женщины

Счастие чрезвычайно трудно сосредоточить в одном себе, несмотря на все расположение наше к эгоизму.

Сердце ее билось так неровно, то тише, то скорее, как будто рассказывало о чем-то с большим увлечением...

<...>я не знаю высшего наслаждения, как следить за мыслями дорогого нам ребенка, ставить его в уровень с нами и с веком, передавать ему в доступном виде все то, что казалось нам и глубоким и поэтическим, - потому что, я должен тебе признаться, я влюблен в мою жену, влюблен, как ребенок, как старик, как сумасшедший.

Мне нравится этот молодой человек, хоть он немного горд и ветрен. Нынче уж чересчур развелась порода тихих скромников из которых ничего не выжмешь ни для жизни, ни для общества.

Я плакал - в первый раз перед человеческим лицом. И, несмотря на слезы эти, что-то внутри меня говорило: ты велик и могуч в эту минуту.

Я понял одно только из твоего плана: ты хочешь развить в жене эстетический вкус и немножко насмешливый взгляд на жизнь с ее огорчениями. То и другое я одобряю.

"Оттого-то в девятнадцать лет она такова, каков бывает самый милый, умный, очаровательный ребёнок в двенадцать лет.
Боже мой! Не оттого ли я так отчаянно, так страстно люблю её? Рано начавшиеся мои успехи между женщинами давно сделали меня ценителем женской красоты. Чтобы вывести меня из апатического состояния, требовалась страсть причудливая, почти бессмысленная в своём зародыше. И страсть эта отыскалась: я влюбился не в женщину, а в ребёнка."

"Мне, признаюсь, он понравился, как человек до неимоверности разнообразный в своих удовольствиях. Достоинство это даёт ему перевес над светскою молодёжью, которая за порогом бальной залы и за рубежом каменноостровских дач решительно не знает, что из себя делать."

"Отними у любого знаменитого писателя его славу: думаешь, что его новые произведения будут также хороши, как прежние? Припомни по этому случаю собственное твоё изречение лет десять тому назад: "Дайте мне славы в кредит - и я сделаюсь отличным писателем".
Отними у какого-нибудь государственного человека его pres-tigium: ты думаешь, что труд его будет так же смел, и лёгок, и скор?"

"Я вижу, однако, что я разболтался и порядочно проболтался: пусть будет так; без нужды скрывать свои дела так же глупо, как и трезвонить о них встречному и поперечному."