Куб

Однако очень скоро я начал все более ясно осознавать, что я никогда не стану среди них своим, никогда не стану одним из них, я чужд этой среде: она не приемлет меня, а я её. Мне очень скоро стало противно вращаться в тусовке своих дворовых ровесников, мне стали угнетающе скучны их низменные плебейские повадки... Чем они живут? У них же ничего нет за душой, они ничего не желают знать о великом многоцветном мире, в котором они сподобились жить. Они просто жрут, пьют, срут, спят, отвратительно смеются над своими деревянными шутками...

Родители за суетой праздничных приготовлений почти не замечают этой моей неестественной нервозности. Зато ею неприятно удивлены бабушка с дедушкой. Дедушка просто немного обижается, а бабушка, человек очень проницательный и догадливый, начинает про себя обдумывать такое странное моё поведение и строить предположения о его вероятных причинах. Не знаю, сталкивалась ли она когда-либо на своём жизненном пути с наркоманами, думаю, что вряд ли. Однако на следующий день после дня рождения она мне позвонила и изложила свои умозаключения по поводу подоплёки моего вчерашнего настроения. Она сделала безошибочный вывод! Она оказалась в сто раз более внимательна и прозорлива, чем папа с мамой, которые за два с ***м года моих бессонных ночей, странных знакомых, безумных речей и палёных телефонных разговоров так ни о чём и не догадались. Бабушка же пропалила меня с ходу, сразу, моментально. Для себя я отметил, что с этим «Шерлоком Холмсом» надобно держать ухо востро, ну а для начала постарался её убедить в беспочвенности мрачных подозрений.

Думаю, стоит подвести некоторые итоги этой достаточно сумбурной главы, где я взялся объять необъятное - докопаться до глубин порока. Итак, что же побудило? Что подвигло? Что подтолкнуло и направило?

1. Тяга к иррациональному, запредельному, жажда заглянуть за горизонты привычного размеренного и безопасного мира будней, рисковая моя любознательность.

2. Слабость ко всему тому, что порицаемо обществом, ко всему нелегальному, асоциальному, противоречащему официальной морали.

3. Видение наркотиков как атрибута изысканных творческих натур, как одного из способов получения свежих ярких неординарных ощущений, служащих пищей для творчества. Информация о том, что винт, якобы, "умный" наркотик, стимулирующий творческую фантазию (см. "Предпосылки от Олега", №4).

4. Junky-шик как один из краеугольных камней жизненной или антижизненной философии представителей андерграундной нонконформистской конткультурной линии отщепенцев, изгоев, нежитей, органических аутсайдеров, на творчестве которых я вырос – начиная с Моррисона, Джанис Джоплин и Яна Кертиса, и заканчивая Летовым, Чистяковым, Кобэйном. Looser culture. Live fast die young. No future. Sex drugs rock n roll.

5. Ореол мрачной таинственности, избранности вокруг людей, причастных к наркомиру, производящих впечатление жрецов, носящих в своем мозгу тяжелый груз некоего знания, перед которым вся суета сует непосвященных видится им мизерной и несущественной. Так что же они такое знают?

6. Неполные, односторонние, отрывочные знания о механизме возникновения психической стимуляторной зависимости, легкомысленно-пренебрежительное к ней отношение, непонимание ее реальной силы. Вера в мифическую "силу воли", надежда "и рыбку съесть и на иглу не сесть."

7. Исчерпанность старого привычного источника релаксации - алкоголя; несколько позже начали надоедать и "легкие" психоактивные вещества. Ненасытный гедонизм требовал новых, более совершенных игрушек (см. "Предпосылки от Олега", №5).

Короче говоря, рано или поздно это должно было случиться.

Случилось.

Круг моих интересов уже тогда лежал далеко-далеко от того, чем убивали время большинство окружавших меня школьников. И странная вещь: я только совсем недавно, взявшись писать эту книгу и начав раскладывать по полочкам и анализировать свои увлечения с раннего детства до сегодняшнего момента, заметил, что кругу моих интересов издавна была свойственна изощренная избирательность – меня всегда интересовали вещи, излучающие темную, недобрую энергетику, уходящие своими корнями за пределы рассудочности, имеющие на себе более или менее четкую печать дьявольщины, смерти. Это не означает, что меня не занимало ничто, кроме погибели и безумия - у меня всегда был достаточно широкий круг интересов, но всё, что имело отношение к темным сторонам бытия, не ускользало от моего внимания, имея в моих глазах некую особую ценность и значимость.

Может быть, потому, что я ненавижу свою вполне сносно оплачиваемую работу, а бросить её не могу – надо жить на что-то. А может быть потому, что у меня абсолютно нет времени на творчество. А может быть потому, что кончилась безответственная чумовая юность. А может быть, из-за хронического чувства одиночества — вселенского вечного одиночества в толпе, с друзьями, с любимой девушкой, с родителями.

Впрочем, мне не привыкать к одиночеству — оно мой единственный верный спутник, сколько себя помню. Одиночество часто порождает на свет неплохие строки. Я снова сижу на привычной старой лавочке в тихом дворе, застывшим отсутствующим взором смотрю на играющих детей, на зелень тополей и каштанов, на вальяжных сизяков, поклёвывающих что-то возле моего ботинка. Лучи солнца плещутся бликами в стёклах домов, прохладный колючий ветерок шевелит волосы редких прохожих в этот солнечный, но совсем не тёплый майский день. Всё будет так, как быть должно. Всё будет так, здесь каждому своё, ведь так сказал джа...

Как способны меняться люди за каких-то три года! И как было бы плохо жить на свете, если бы это не было так. Знайте все употребляющие – есть положительные исходы! Только вот, чем больше стаж, тем меньше шансов. Наркотики, в конце концов, это всего лишь одно из молодёжных увлечений — типа спортивного экстрима, футбольного фанатизма, быстрой езды на мотоцикле и прочих методов найти приключения на свою юную жопку. Поэтому вполне логично, что не все бойцы системы, перейдя рубеж взросления в 20-22 года, остаются жить в безумии, как в доме родном. К недостаткам наркотиков относительно прочих методик молодёжного отрыва относятся особенно мощные пробоины в здоровье – часто отложенного действия, а также то, что многие, повзрослев, уже подрастеряли способность выбирать.

Гости в конце концов уходят, несмотря на мои настоятельные просьбы остаться. Я ОДИН. Это так тягостно – чувствовать своё пронзительное и неодолимое одиночество жалкой песчинки, утерянной творцом в необъятной черноте вселенной, маленький прямоугольничек, которой я могу видеть в окно. Вид из окна. Шедевр постоянной экспозиции музея моего жития. Наблюдательность и память о прошлом дают мне возможность заметить и оценить неспешную динамику изменений этого урбанистического пейзажа: десять лет назад за школой стоял кирпичный завод, теперь на его месте высятся многоярусные жилые бетонные термитники, поменялись заборы, машины во дворе, в домах напротив остеклили лоджии, в углу футбольного поля поставили новые красные качели. Каменный лес живёт своей жизнью, постепенно меняя свой внешний облик, но обитатели его чаще всего перестают обращать внимание на эти мелкие и большие метаморфозы пейзажа уже на следующий день. А для меня в них существует не меньшая красота и значимость, чем в сезонных переменах внешнего вида естественных ландшафтов.

В особенной степени это относится к моей матери. Для меня не вызывает сомнений то, что с определённого этапа – лет с 10-11 – чуть ли не основным моим жизненным устремлением было ни в коем случае не быть таким, каким она хотела бы меня видеть, во всём, абсолютно во всем стараться быть другим, иным, прочим, а лучше всего – диаметрально противоположным её образу хорошего сына. Выглядеть мерзко, а зачастую и просто глупо, сознательно портить себя, всё что угодно – лишь бы не нравиться ей. Это был избранный мной, скорее всего, неосознанно, крайний, наиболее экстремальный способ борьбы за своё лицо, за свою самость. Борьба оказалась затяжной и упорной, и, в конце концов, приняла откровенно болезненные, уродливые, гипертрофированные формы. И наркотики, разумеется, являются одной из метастаз этой, ставшей со временем злокачественной, опухоли.

До двенадцати часов я сижу за семейным столом – ма, па, бабушка, дедушка, сестра – мало ем и пью, что на меня совсем не похоже и вызывает время от времени недоумённые вопросы родственников. "А теперь Маша нам сыграет на пианино"... "А теперь пусть Паша нам чего-нибудь сыграет на гитаре". Все они милые люди, но почему-то меня просто тошнит от всей этой тусовки. От каждого из них веет каким-то затхлым благочинием старости, один их вид нагоняет на меня пронзительную неодолимую тоску. Из года в год каждую новогоднюю ночь они проводят в этом до боли неизменном составе, и это порождает у меня эффект де жа вю, жутковатый эффект остановившегося времени. Сколь-либо долго общаясь со своими домочадцами, вот уже много лет меня неуклонно одолевает желание сорваться, выкинуть нечто в корне аморальное и асоциальное, предаться всем существующим в мире порокам, изваляться в грязи.

Я буду писать стихи, ходить в кино и на выставки, слушать музыку, читать книжки. Буду спокойно и степенно учиться, не срываясь на мутки. Найду себе работу и буду на ней работать. Найду себе нормальную трезвую девушку и буду с ней гулять по тенистым аллеям. Я напишу книгу, съезжу в Тибет, выращу ребёнка. Я останусь самим собой, таким, какой я есть, только в моей жизни не будет больше фракций, фуриков, быдла, пороха, отходняков, догонов, не будет Лубянки и Птички, не будет кодлы безумных ширяльщиков, не будет заморочек, палева, одинокой ночной паранойи.

Конечно, поначалу меня будет морочить, я только и буду думать днём и ночью о том, как хорошо было бы вмазаться. Но ведь время лечит, время должно начать работать на меня с определённого момента. Главное продержаться первую неделю, первый месяц, два месяца, дожить без винта до весны.

В чём его, собственно, можно обвинить? Да ни в чём. Если он меня кинул (а в этом, честно говоря, мало сомнений), то я уже никак не смог бы это проверить. Да и не изменится ничего от этого. Олег – мой старый друг, но это не имеет значения перед лицом того факта, что Олег торчит. Везя мне дозу через всю Москву – поступок, на который мало кто из винтовых пойдёт ради кого бы то ни было, он не мог при этом меня не кинуть. Видимо, что-то он мне и вправду привёз – догон себе отбирал из того же баяна, что и меня ставил... А окажись я на его месте? Кинул бы я Олега? Конечно, хоть в какой-то мере – да. Будучи наркоманом, иначе поступить просто не получится - руки сами, не спрашивая разрешения у головы, зажмут, подрежут, отольют, отсыплют дозу, полдозы, хоть сколько-нибудь... И тут уж не до дружбы. Жизнь наркомана непроста, все её грани обострены, все законы неумолимы, потому, что ты просто не способен их нарушить – законы эти вшиты непосредственно в твой мозг. Никогда не верь наркоману. Даже если он – твой друг, брат, сват, сын. Даже если это – ты сам.

Той осенью я начал понимать, что нет ничего нового под луной, что мир наркомана по своим механизмам ничем не отличается от обычного трезвого мироустройства, и статус торчка никак не освобождает человека от глупых условностей этого мира. Я понял, что нет вовсе никакого деления на трезвый мир и мир торчалова - всё едино, всё функционирует, подчиняясь одним и тем же законам. Погоня за достижением цели, достижение её, краткий миг наслаждения плодами изнурительной погони. Но плоды иссякают и неизбежна новая погоня за фантомом счастья – погоня за деньгами, славой, властью, обладанием, обладанием тем, другим, третьим... Все люди зависимы, все мутят, всех ломает и мандражит. И наркоманы в этом смысле не лучше и не хуже остальных людей. Только энергетика, степень концентрации всех страстей у них во много раз больше. А чем ярче страсть, тем тяжелее и плата за неё. Наркоман за год проживает лет пять жизни трезвого человека, потому что жизнь торчка сжата, скручена в тугую спираль дикой боли и дикой радости.

"Цикл" очень похоже на "цирк". Когда я был ребёнком, я очень любил бывать в цирке. Когда я стал чуть повзрослее, я стал задумываться над тем, над чем не задумывался в беззаботную пору детства. Я стал понимать, что клоуны смеются не потому, что они очень весёлые люди, а потому, что это их работа. А животные ходят на задних лапах "и в обруч горящий летят" лишь потому, что их долго и нудно приучают к этому методом кнута и пряника. Романтика по-детски незамутнённого восприятия умерла с приходом этого понимания, и я разлюбил цирк.

Противно гудит подъезжающий лифт, и его звук говорит о том, что дверь через пару мгновений откроется на том этаже, где вершится Приход. Этой пары мгновений хватает, чтобы принять более пристойную позу, придать взгляду "человека из ниоткуда" должную яркость и контрастность. Стоящий рядом Олег отворачивается и начинает нарочито пристально изучать пепельное осеннее небо в замацаном подъездном окошке. Дверь лифта открывается. До омерзения трезвый взгляд женщины средних лет, работающей там-то там-то, замужней, матери двоих детей и т.д. и т.п. Нечего так на меня смотреть, как будто я у тебя что-то украл.