Я полз на четвереньках по комнате, нежный и раненый, в лиловых трусах (подарок), цвета магаданского неба на закате, полз по привычке, в Москву, к моему смуглому ангелу. Со мною полз мой верный «Санчо-Панса» — Барсик, видимо, думая, что я с ним играю.
Нет, я не был пьян, и я не страдаю странной формой лунатизма: ползти в лиловых трусах в Москву, к любимой.
Всё просто: так иногда бывает с мужчинами, да и с женщинами, когда они соприкасаются с прекрасным.
Ночью, я посмотрел невероятно красивый фильм Дни Жатвы (1978) с молоденьким Ричардом Гиром и каким-то смуглым ангелом.
Любители искусства знают, что раненая, вечная красота книги или фильма, могут нас сделать частью себя и превратить на миг — в опавший осенний лист, или вечерний тихий дождь за окошком любимой, или даже.. в раненого на охоте енота.
В этот миг мы невероятно уязвимы и нам нужна поддержка любимых, быть может даже ирландский виски и тёплый плед.
В таком состоянии категорически не рекомендуется читать что-то, что может ранить, и превратить тебя уж совсем в нечто неправдоподобное: в лиловую орхидею на берегу океана возле навеки удивлённого Урюпинска.
Кто? Кто меня заставлял в таком лилово-раненом состоянии ползти к Дафночке Дюморье, в трусах, вместе с Барсиком? (смуглый ангел, не ревнуй..).
Кто знал, что я буду ползти к Дафне, и, робко подниму голову и увижу.. наставленный мне в лоб - дробовик и улыбающееся лицо Дафны, спускающей курок.
Вечерний Урюпинск, закатные волны океана, на пляже лежит роскошная смуглая женщина с неземными глазами, чуточку разного цвета, и гладит грудь лиловой орхидеей.. Крики чаек и навеки удивлённых какаду.
В фильме — Дни Жатвы, рассказывается о самом нежном инцесте в мире: два лунатика жизни, бесприютные влюблённые путешествуют по миру. Всем они представляются как брат и сестра, хотя это не так. В одном городке, смуглый ангел соблазняет богатого фермера и выходит замуж, но она и её любимый, продолжают тайно встречаться.
- Любимая, а всегда ли твой брат так нежно тебя обнимает.. за бёдра?
- Ах, он такой непоседа, он так любит меня.. и минуты не может без меня прожить.
Кто же знал, что в рассказе Дафны, я встречу самый экзистенциальный вид инцеста, который разорвёт мне сердце?
Я бы сравнил это с изумительным рассказом Сартра — Стена. Хотя по сюжету, больше похоже на пронзительный рассказ Мопассана, который так нравился Толстому — В порту.
Тут и дальше будет песня Леры - спойлер, так что, кто хочет, может дальше не читать (но предупреждаю, можете многое потерять, а кто-то может и пожалеть, что читает дальше, т.к. будут интересные и малоизвестные факты из жизни Дафны: для многих это будет выстрел в грудь. Ну, или в енота, или в Урюпинский океан на закате: один чёрт, все пули полетят в меня..).
В Рассказе Мопассана, матёрый моряк с бородой, в которой уже сквозила седина, в одном порту снял себе прелестную проститутку. Провёл с ней роскошную ночь.. а утром, нежась в постели, в объятиях девушки, томно разглядывал её убранство: цветы на столике, книгу потрёпанную, и.. фотографию. На фото была знакомая женщина. Он не мог вспомнить её лицо.. Спросил, кто это. Проститутка ответила: мама..
И тут моряк вспомнил всё. Это была его давняя любовь.. он с ней проводил чудесные ночи много лет назад. И тут моряк вскрикнул, осознав, что только что переспал со своей дочкой, и стал с криком валяться по полу, вцепившись себе в волосы.
я не верю в такие совпадения: и в рассказе Дафны и Мопассана — главные герои: моряки. Тема инцеста и распавшегося мира. Дафна точно читала рассказ Мопассана. Дафна вообще похожа на Ференца Листа от литературы: она гениально перерабатывает чужие темы и играет на них — своё волшебство.
Рассказ Дафны напомнил мне одну интересную игру. Она начинает медленно и так тихо, что ты думаешь даже: этот рассказ не оставит следа в моём сердце (на самом деле — не оставит от сердца и кусочка).
Она словно медленно оплетает тебя невидимыми нитями, то тут, то там.. и потом они начинают медленно затягиваться.
Так любимая женщина иногда, вечером, подходит к тебе с пучком лиловой шерсти для вязания, и говорит: Саша, помоги собрать, расставь руки перед собой: и начинает с улыбкой наматывать на руки розовую шерсть. Ты нежно улыбаешься. Это не сложно и весело.. твой смуглый ангел ласково улыбается тебе. Ты медленно и блаженно моргаешь, и.. вдруг, открываешь глаза и осознаёшь, что ты — голый, в лиловых трусах, лежишь связанный в постели. А над тобой стоит твоя московская красавица, в роскошных, словно бы подмигивающих чёрных чулках (на правой ножке, игриво подтянула подвязку), цвета магаданского ночного неба, и говорит с улыбкой: теперь мы выясним наши отношения до конца. На эту ночь — ты мой!
Рассказ начинается с того, что дочка (актриса) сидит у постели умирающего отца. Он спит после лекарств. Дочка (Шейла. имя очень важно, но о нём чуть позже), возле окна, думает о своей роли, которую ей обещают: играть Виолу в пьесе Шекспира — Двенадцатая ночь.
По сюжету, Виола, после кораблекрушения выживает, но думает, что её брат близнец погиб. В незнакомой стране, чтобы быть в безопасности, она переодевается в мужскую одежду, устраивается в замок к очаровательному герцогу и.. влюбляется в него.
Но вернёмся к рассказу. Шейла стоит перед окном и тихо предвкушает роль, жесты… и тут, отец просыпается, глядит на неё в ужасе и вскрикивает, как герой рассказа Мопассана, и.. произнося какую-то загадочную фразу — умирает.
Далее следуют милые психологические моменты, в стиле режиссёра Бергмана. Стычки дочери с матерью, её неприятие матери, то — что смерть, словно бы обнажает в душах добро и люди начинают вести себя как ангелы, говорить то, что раньше не говорили друг другу, касаться друг друга очень нежно, словно настали последние дни Земли.
Неужели нельзя так всегда вести себя, чтобы ада не было на земле? Невольно задумаешься: может нужно что-то непрерывно убивать в себе — чтобы быть ангелом?
И подспудно расцветает экзистенциальная тема — игры. И жизни. Как там у Шекспира? Весь мир — театр?
Беда в том — что в нём часто пошлые актёры, которые могут испортить даже гениальную пьесу.
Мы часто не видим, как перестаём жить — жизнь, проживать любовь, нечто вечное в себе, и начинаем довольно пошло играть — себя. Играть с оглядкой на других, на нормы общества, на мораль, на сомнения и обиды, страхи.
И жизнь, божественное в нас — нам мстит, как в лучших древнегреческих трагедиях.
Это так же безумно, как если бы мы в разгар спектакля Шекспира, — мы, актёры, — вдруг покинули бы сцену и вышли из театра, забрели в роскошном платье в подворотню грязную, где крысы и помойка, и там бы стали наедине с лужей, смеяться и танцевать и играть то.. что нравится морали, страхам нашим, обидам, гордыни, гневу..
Вот так играла и Шейла. Её больной отец, хотел в конце жизни, съездить в милую Ирландию, на родину предков. Там живёт его старый друг, которому он причинил когда-то боль.
Но Шейла — играет в жизнь, а не живёт. Она думает не о вечном и важном, — как исполнить заветную мечту отца перед смертью. Она думает о карьере актёрки. Эта поездка с отцом, помешала бы её игре в театре. По сути — танцу в подворотне жизни, с лужей и крысами.
Предлагаю каждому такой лайфхак: как только мы предаёмся гневу, сомнениям, или отдаёмся в грязные руки этому насильнику-аутисту — морали, думать, что мы танцуем в грязной подворотне с крысами, в тёмной луже, пачкая своё роскошное платье души.
Так уж вышло, что иной раз и игра с собой, выводит человека из игры — навстречу жизни: это как во сне, осознать, что ты спишь.
После смерти отца, Шейла решает взять отпуск и отправиться в приключение: в Ирландию. Найти того друга отца, которому он причинил боль и сломал карьеру: этот друг был шафером на свадьбе его и мамы.
По слухам, он — странный. Он порой бывает на грани помешательства. Словно бы.. в кого-то превращается. В сумочке у Шейлы — листочек отца, с таинственными цифрами, по поводу друга. Словно это код, и в эти числа, он в кого-то превращается.
Дафна мастерски запутывает читателя, ведя его ложными тропинками.
Читатель искренне думает, робко ступая в очаровательных лиловых трусах по вересковым вечереющим тропкам в глубинке Ирландии, входя в тёмный лес, вместе с Шейлой, и неизвестно ещё, кому более жутко: вам, или Шейле.. с изумлением оглядывающейся на вас, в лиловых трусах и с напуганным Барсиком у вас в руках.
Это мастерский и классический приём: одинокая девушка в зачарованной гостинице, словно бы взятой из фильма Американский оборотень в Англии: там все посетители — в тайном заговоре.
Но вот, Шейла едет вечером тайно покидает гостиницу и едет к другу отца, который живёт отшельником на острове. Спускается в своих туфельках к озеру. Хлюпает грязь под ногами и в сердце. Страшно. Шейле уж точно.
Ты искренне думаешь: в чём тайна друга отца? Он — оборотень? На этом острове проводятся древние кровавые ритуалы?
И ты идёшь вместе с Шейлой по острову, отодвигаешь ветви, думая, что вот-вот наткнёшься на оборотня, или на мрачную секту с кровью на руках, и тут… тут.. раздвигая ветки, ты видишь самое страшное, что страшнее всех оборотней: обыкновенную прозу жизни. Такую же беспощадную и экзистенциальную, как если бы вы в джунглях Мадагаскара, отодвигая ветки, увидели.. своего голого начальника, причёсывающего лиловой расчёской — рыжего орангутанга, от счастья зажмурившего глаза.
Ну, ладно, тут я может чуточку перегнул.
Шейла знакомится на острове — с Ником, тем самым другом молодости отца, его шафером. После аварии, у него один глаз — чёрная повязка на глазу. Что только усиливает мрачный антураж: словно Одиссей в юбке попал в пещеру к Циклопу.
И тут начинается самое интересное. В том числе и тайна имени Шейла — слепая. (таинственная связь, между именем и одноглазием таинственного друга отца. Внимательный читатель подметит, тревожные краски этой темы в тексте: она вошла в слепой туман.. и т.д).
Шейла хочет расспросить Ника об отце, попросить прощения за него, но.. замечает на столике странное: свадебное фото мамы своей. Но вместо отца — с ней стоит — Ник! Друг отца! Это монтаж. Но Шейла понимает, что попала в логово.. к сумасшедшему. И ей нужно сыграть самую важную роль в своей жизни: выдать себя за журналистку.
Атмосфера ужаса сгущается.
В какой-то миг, Шейла думает, видя, что дом на острове обустроен как корабль, и наполнен молодыми юнгами с голыми торсами, что это — мрачная секста гомосексуалистов.
Милый юмор Дафны. Продолжая так думать, в испуге, Ник, друг её отца, предлагает ей остаться и посмотреть за их развлечением, просто посмотреть и получить удовольствие.
Всё это сопровождается непрерывным ментальным насилием: ибо и на остров, Шейлу доставили — насильно.
И вот тут чуткий читатель, может свернуть на лунную тропку, заросшую вереском и звёздами, но могу и я, с Барсиком, нежно и властно подхватить удивлённого читателя рецензии за локотки и сопроводить.. в кусты, залитые лунным светом.
Дафна не просто гениально и экзистенциально обыгрывает самую весёлую комедию Шекспира, где девушка переодевается в мужчину, где каждый переодевается в кого-то чужого, теряя Себя
Дело в том, что эта тема — сокровенная и интимная для Дафны. В этом рассказе, Дафна спускается в дебри своих страхов, сомнений и любви.. голышом переплывая озеро, к тому самому таинственному «Овечьему острову», словно бы созданному для заклания и мрачных ритуалов.
Однажды, в ночном баре, я и подруга пили вино, мирно беседовали о литературе. Речь зашла о Дафне, и разговор вырулил на странную чеширскую дорожку: гомосексуальность. Я сказал подруге, о наклонностях Дафны, на что она изумилась и не поверила мне.
Это и правда не просто принять, и не важно, как вы относитесь к этой теме. Всё равно что узнать: твой отец — тебе не родной. Или: твой враг заклятый — это твой брат.
Был у меня один экзистенциальный опыт в этом плане: я остался ночевать у своего лучшего друга. Закадычного бабника. Мы спали с ним вместе, нежно поддатые, как морячки после годового плавания. И вдруг… мой нежный друг, неожиданно для меня — словно странный лунатик, стал гладить и сжимать мои ягодицы; он обнял меня, навалившись, как Тать в ночи (не знаю что это такое — Тать, но думаю, у ту ночь я это узнал) и поцеловал взасос, очень нежно и страстно: у меня перехватило дух. Я был в шоке, если не сказать больше. Если бы меня вдруг поцеловал Толстой или мой смуглый ангел, с которым я уже давно не вместе, я бы был не в меньшем шоке (смуглый ангел, ты не думай, что я сравниваю твои нежные поцелуи с поцелуями Льва Толстого. Хотя, я не знаю как целуется Толстой).
Дафна в детстве ещё называла себя — полукровкой. Имея в виду, что у неё — мышление мальчика и сердце мальчика.
Она даже придумала себе с детстве, мужское альтер-эго и назвала его — Эриком Эйвоном (нежное эхо келтского названия Ирландии — Эрин, и древнеирладской богини Эйри), и часто сливала его со своим творческим импульсом. Со своими рассказами в детстве. Т.е. её творчество, было как бы её двенадцатой ночью, как у Шекспира, её третьим полом.
Тут можно вспомнить странную фразу Андрея Платонова, из письма его жене Маше: Муза — мой пол в душе.
Всё детство Дафна нежно играла с творчеством и Эриком, искренне думая, что она — мальчик, пока к ней в комнату пола робко не постучали месячные, изрядно удивив её и.. Эрика.
Нужно наверно оговориться, что на Дафну не нужно клеить ярлыки «лесбиянки» или трансгендерки.
Сама она в одном письме говорила о своей любви к женщине: «если кто-то назовёт мою любовь к тебе, этим мерзким словом на «л» — я вырву ему кишки.»
С другой стороны, она не раз в письмах к подруге своей нежной, Эллен, игриво говорила о своих «венецианских наклонностях» (так в средние века называли сапфические отношения), и о «призраке неверности», ибо этот призрак, словно лунатик, покидал чертоги её брака и уходил к женщинам, и к мужчинам, впрочем. Вот так: её муж — был просто неверным. А Дафна — нежный призрак неверности…
Цветаевой бы понравилось это определение.
Почему такое противоречие? С одной стороны — неприятие «л», а с другой — венецианские наклонности, которые она ощущала с детства, по её признанию.
Может свой след наложил и её отец, который ненавидел гомосексуалистов, и для Дафны, принятие себя — было нравственным суицидом и утратой отца, её смерть в его сердце.
Её мучительное раздвоение, шекспировское: Виола и Цезарио..
Но тут следует сделать ещё одну оговорку. В мировой культуре, слишком примитивный понятийный аппарат на эту тему, что увечит в нас данные понятия.
Мы почему-то бессознательно миримся с творческой гомосексуальностью Цветаевой, Пруста, Байрона, Чайковского, Рудольфа Нуриева, Вирджинии Вулф, Лорки, Мисимы, Микеладнджело.. мы так же бессознательно и преступно, словно Орфеи морали, смешиваем и увечим эти понятия, оглядываясь на пошляков пола — гендерных франкенштейнов: бородатых женщин (мужчин на самом деле), в роскошных вечерних платьях, или фриков данного жанра, подлинных полукровок, двухметровых дылд, которые в женской форме, в спорте, увечат женщин, нравственно и телесно.
Ещё Сартр заметил об Артюре Рембо, что его гомосексуальность, была ему нужна для раскачки не столько пола — но всей его творческой души и судьбы.
Это удивительно. В древней Греции было до 10 терминов обозначения любви: духовной, страстной и т.д. Но во всей мировой цивилизации — нет ни одного термина для обозначения «творческой гомосексуальности».
Мы бессознательно понимаем, что когда Цветаева сравнивает себя с мальчиком или мужчиной, или когда она полыхает любовью к женщине, это мягко говоря отличается от обычной гендерной раздвоенности или гомосексуальности. Тут нечто иное, звёздное, как и у Дафны. И Цветаева и Дафна, отразили в себе словно бы платоновскую идею Подлинного мужчины и Подлинной женщины, какая не снились многим мужчинам и женщинам.
Для Марины Цветаевой, любить женщину, мужчину, звезду, шелест листвы, прекрасный стих — это всё об одном.
В конце концов, в любви нашего тела , состоящего из звёздной пыли, к звезде — есть платоновская и нежная оскоминка исконной гомосексуальности: это любовь сродных.
Наверно, есть в этом что-то от исконного и звёздного христианства: я — это ты, ты во мне, я в тебе. Но сказано это не столько богу, скольку живой ступеньке на пути к Богу. Так Дафна или Марина могли бы сказать и женщине и вересковму полю и ласточке и вечернему дождю и мужчине и ребёнку.
У меня, например, по большей части — женское мышление. Но это не делает меня женщиной. Но у меня, так же — мышление вечернего дождя и августовской травки, и мышление магаданского енота.
Как так? Если женщина говорит — у меня мужское сердце или ума, душа… на неё клеят ярлык иногендерности и прочей лабуды. Если человек говорит — у меня душа вечернего дождя, енота или ласточки, или травки — за ним приходят или санитары, или смуглый ангел, с улыбкой и бутылкой вина, или вас называют — поэтом.
Где справедливость? Когда Чехов писал Толстому, после одного эпизода в Анне Карениной, что он в прошлой жизни был женщиной, мы как должны относиться к Толстому? Убирая из пола — метафизику и натравливая на неё мораль — мы делаем то, что делали с женщинами — инквизиторы. Мы тотально обедняем метафизику и иные измерения пола, именно — измерения, а не «гендерные ярлыки и деления на м и ж и прочий околонаучный аутизм половой расчленёнки, который так нравится новым инквизиторам — либералам)
Любопытно, что у Дафны были любовные отношения.. с актрисой (тема рассказа её) - Гертрудой Лоуренс, которая была много старше неё. Более того, Гертруда была когда-то… любовницей её отца.
И это тоже тонко связано с рассказом — На грани, ибо Ник, старый друг отца, шафер на его свадьбе — был влюблён в мать Шейлы, и.. однажды, после свадьбы, когда отца не было дома… он с ней — переспал: Шейла — его дочь.
Фактически, Дафна пишет свою экзистенциальную версию Эдипа (как мы помним, Эдипу было предсказано, что он убьёт своего отца и женится на своей матери, и тот, желая избежать этого, убежал из дома, скитался многие годы по чужбинам.. но рок привёл его к матери, в другом царстве, которую он не узнал и женился на ней. А когда всё узнал — в гневе, ослепил себя: тема имени Шейла, и раны Ника: повязка на глазу: они почти одно целое).
Это и правда, рок, древнегреческий: уехать к чёрту на кулички, играть свою самую главную роль в жизни. Просто желать встретиться с другом отца, попросить у него прощения за его грубость, и… влюбиться по уши, в своего отца, не зная, что это отец, и ввязаться в мрачную историю с ирландским тайным подпольем и взрывами.
Всё та же тема ненависти, уродующей наши жизни и чувства: убогий взгляд на мир — вполглаза, словно сама жизнь, своим чеширским синим глазом, смотрит на нас и говорит нам: мы не живём своей жизнью, мы живём вполжизни, словно вполглаза, ибо любим вполглаза, вполсердца: это великий грех — любить вполсердца. Как, видимо, мать любила отца, или дочка — мать, и, видимо — жизнь. И следует кара Богов.
Но Шейле даётся шанс — быть собой. Через ад. Так часто и бывает: путь к себе лежит через ад и.. часто — утрату жизни, которая рушится, словно те самые небоскрёбы, в конце прекрасного фильма - Бойцовский клуб.
И тут нужно снова свернуть на лунную тропку сюжета. О, не пугайтесь! Никакого гомосексуализма.
Просто я люблю смуглого ангела.. Нет, не так: я люблю находить в книгах их «платоновские» истоки.
Так, на повесть о Докторе Джекиле и Мистере Хайде, Стивенсона вдохновил Достоевский, с его Двойником. Томас Манн, при написании Будденброков, вдохновлялся Войной и миром, Стейнбек, со своим чудесным романом — На восток от Эдема, вдохновлялся Карамазовыми Достоевского, как и Фолкнер с его последним романом о втором пришествии Христа в окопах Первой мировой — Притча. А малоизвестный, маленький и чудесный роман Осаму Дадзая — Закатное солнце (написанный от женского лица), вдохновлён пушкинским Онегиным и Вишнёвым садом — Чехова.
Книга Паланика — Бойцовский клуб, и изумительная экранизация с Брэдом Питтом и Нортоном, скорее всего были вдохновлены… этим рассказом Дафны. Даже имена героинь похожи: Шейла — у Дафны. Марла — у Паланика.
В конце рассказа — мы видим нежнейшего апокалиптического близнеца-пейзажа, концовки фильма Бойцовский клуб: в фильме, Марла и нежный сумасшедший — Нортон, с раздвоением личности (тема фотографии в каюте Ника, где он подменил свою голову на голову друга — жениха), стоят на вершине небоскрёба, взявшись за руки. У него — прострелена голова, он в крови. Они смотрят на вечерний город, в котором их подпольная организация, на «бакалейных» фургончиках установили взрывчатку в других небоскрёбах, которые начинают рушиться.
У Дафны — точь-в-точь. Шейла стоит на берегу вечернего города, взявшись за руку с Ником, у которого «нравственно прострелена голова», и смотрит с изумлением, как рушится мир, взрывается город: подпольная организация Ника.
Но за пару минут перед этим было кое что… что меня поразило, экзистенциально.
Господи… спасибо тебе за этот подарок! Кто же знал, что именно у милой Дафночки, я встречу самое нежное и точное и космическое описание… женского оргазма, какого не было во всей английской литературе!
Это было так же неожиданно, как если бы мой смуглый ангел написал мне письмо и рассказал, словно бы бредя, как самый странный и нежный лунатик — о своём оргазме: мой смуглый ангел просто пришёл ко мне по карнизу судьбы, по привычке, чтобы в пижамке, рассказать мне, как ей было невероятно хорошо этой ночью с её любимым человеком в Москве.
И стала бы описывать в подробностях, какие не снились и Бальзаку, когда он детально описывал вещи в комнате герцогини Виктории де Ланже, как всё было… а я бы слушал, слушал… взяв Барсика на руки, чтобы не сойти с ума от счастья и боли. И я бы не смог прервать этот нежный бред, в котором вся моя жизнь: наслаждение от рассказа. равнялось бы смертельной боли… и медленно блестели бы слёзы на моём лице, как и у смуглого лунатика в лиловой пижамке.
Словно Марла и Нортон, мы бы стояли вместе, на краю крыши письма, нежно взявшись за руки, и смотрели бы на солнце бессонных, на ночное солнце (так описала женский оргазм — Дафна, и дальнейшие взрывы в рассказе — это зримый отсвет метафизики и космичности женского оргазма), и мой смуглый ангел зачарованно рассказывал бы о своём невероятном оргазме сегодня ночью..
Мир бы сладостно и светло задрожал, словно слёзы на моих ресницах. Мир, в блаженном тумане, покачнулся бы вместе со мной, в вересковых сумерках моих ресниц, и.. растаял, под моими прозрачными и лёгкими ногами.
Кадр из фильма Бойцовский клуб.
67 понравилось
