Цитаты из книги Черт во Франции

Большинство людей не слишком склонно к переживаниям. Они находятся под воздействием чужих оценок. Они полагают, что к одним событиям надо относится как к существенным и важным, к другим как несущественным, потому что компетентные люди воспринимают их именно так. Не только поведение большинства людей, а даже чувства их зависят от обычаев, традиций, условностей. Средний человек каталогизирует переживания в соответствии с общепринятыми нормами, иначе поступать он не может. Печать, радио, кино помогают еще более вбить в мозги те самые нормы, тем самым сужая возможность их личного видения, ощущения, восприятия, оценки. У среднего человека способность к переживанию невелика, шкала его чувств мала. События, даже если он в самом центре их, обтекают его, не проникая и не обогащая его душу. Как ни пытайся влить жидкость в малый сосуд, он способен вместить лишь строго определенное количество.

«Я стою на пороге старости. Страсти мои уже не так сильны, как прежде, слабее становятся вспышки гнева, слабее — энтузиазм. Бога я встречал во многих обличиях, черта—тоже. Моя радость при встрече с Богом, однако, не уменьшилась, страх перед чертом тоже сохранился. Мне пришлось узнать, что глупость и злоба человеческая опаснее и глубже, чем все семь океанов. Но мне довелось узнать также, что защитная дамба, воздвигаемая меньшинством, состоящим из добрых и мудрых людей, день ото дня становится прочнее и выше».

«Когда я был здоров и в полном рассудке, я частенько давал вовлечь себя в спор, имеет ли смысл писать книги. Чего добьешься своими книгами, что может книга изменить, что она делает лучше? Литераторы-нигилисты считали, что писание книг—это времяпрепровождение, как всякое другое пустое субъективное самоудовлетворение — как спорт, вино, разврат и прочее в таком духе. Я не желал соглашаться с этим. b>Я заявлял, что хорошая фраза, прочитанная и воспринятая в нужный час, может навсегда определить жизнь человека. Я действительно наблюдал такое на себе и на других. Теперь же, в эту горькую ночь, я (болевший дизентерией) забыл об этом и угрюмо соглашался с теми, кто считал дерьмом и бессмыслицей все писательство, и всю нашу жизнь, и все великое, что было до сих пор передумано и свершено».

«В большинстве своем люди не очень-то способны к переживаниям. Они находятся под очень сильным влиянием оценок других. Они полагают, что такие-то события следует воспринимать как большие и важные, другие — как ничтожные и несущественные, потому что «компетентные», люди в подобных случаях воспринимают их именно так. Не только поведение, даже чувства большинства людей определяются традициями, обычаями, условностями. Средний человек каталогизирует переживания в соответствии с несколькими общепринятыми нормами, иначе поступать он не может. Журналы, радио, кинофильмы помогают ему еще глубже вбить в мозги эти немногие нормы и еще более сужают этим способности собственного особого видения, восприятия, оценки. У среднего человека способность переживать ничтожна, регистр его чувств невероятно мал. События, даже если он находится в их центре, обтекают его, а не проникают в него, не обогащают. Сколько ни лей жидкости в маленький сосуд он примет лишь определенное количество».

«Кто всю свою жизнь провел в стране, никогда не подвергавшейся потрясениям ни от внутренних беспорядков, ни от войн, ни от оккупации, тот не знает, какую роль в жизни человека может играть удостоверение личности, одна-единственная печать. Обычно это пустяковый клочок бумаги с ерундовой печатью, равнодушно оттиснутой незначительным писарем. Но сколько десятков тысяч, сотен тысяч, миллионов людей охотятся за таким клочком бумаги! Сколько хитростей, денег, нервов, жизненных сил тратится великим множеством людей, чтобы раздобыть такую печать! Сколько мошенников живет тем, что законным или незаконным образом помогают раздобыть такие бумаги с печатями! Сколько счастья, сколько несчастья несет такая бумажка своему законному или незаконному обладателю!»

«Необходимо было что-то предпринять. Нельзя сидеть здесь сложа руки и ждать, когда нацисты захватят лагерь. Возможно, французы и хотят спасти нас, но мы боялись легкомыслия властей, зная чертову халатность, их склонность к тому, чтобы все шло, как оно идет. Опыта у нас было предостаточно, французских бюрократов мы знали хорошо. Инстанции, которым мы непосредственно подчинялись, никогда не решатся предпринять что-либо на свой страх и риск, они будут дожидаться указаний от вышестоящих инстанций, а вышестоящие поступят точно так же; тут, глядишь, и нацисты придут, а французы все еще не приняли никакого решения. Если мы не поможем себе сами, нам не поможет никто».

Вероятно, закономерно, что все более и более растущая механизация и рационализация экономики непременно ведут к необходимости гигантской системы документов. Чем больше внедряются принципы плановой экономики, тем больше появляется опасность того, что жизнь отдельного индивидуума окажется в плену бюрократии. И тем больше будет также опасность того, что сами по себе хорошо сочиненные схематические предписания на практике превратятся для отдельного человека в бессмысленные помехи: разум станет глупостью, благодеяние — мучением. Мне кажется, эту опасность можно предотвратить. Каждому закону, каждому предписанию должно быть предпослано объяснение, с какой целью они вводятся. А судье, выносящему приговор, чиновнику, исполняющему его, должно быть предоставлено право исполнять предписание или закон лишь тогда, когда это способствует достижению соответствующей цели, и уклоняться от исполнения, если оно со всей очевидностью противоречит ей. Принцип относительности следует осмысленно распространить на деятельность правовых учреждений и исполнительной власти».