На примере брата

Ведь желания и неприязни, причём как раз невысказанные, заветные, действуют на нас сильнее всего, давая, наподобие линий магнитного поля, направление нашим делам и поступкам.

- И каким же я был?
Покуда можно получить ответ на такой вопрос, ты еще ребенок.

Не надо тревожить мертвых.

Всю разрушительную мощь войны начинаешь ощущать, только подмечая частности или вникая в отдельные людские судьбы.

Письмо брата отцу
17 августа 1943 года.
Сегодня утром пришло твое письмо, я в себя прийти не могу, просто в голове не укладывается, чтобы 80% Гамбурга сровняли с землей, у меня, хоть я тут всякого навидался, слезы стояли в глазах. Как-никак был родной дом, кров, сколько радости и воспоминаний связано, и вот все это, самое бесценное, теперь пропало, уничтожено, отнято.

Евреям вход в бомбоубежища был воспрещен.

Поколение отцов, поколение подлецов, поколение слепцов, поколение лжецов - это поколение жило либо рассказами, либо отмалчиванием. Казалось только две возможности для них и существуют: либо говорить без конца, либо не говорить вовсе. В зависимости от того, насколько гнетущими, насколько путанными и неспокойными были у каждого воспоминания.

Война как приключение. Вермахт как агенство путешествий.

Как можно чему-то сопротивляться, если боишься даже сказать об этом вслух?

Мужество в одиночку, полагаясь только на самого себя, сказать «нет». Non servo [Не подчиняюсь]. Акт грехопадения в религии и в любой тоталитарной системе, что зиждется на приказе и послушании.

Они не ведали, потому что не желали видеть, потому что смотрели в сторону. Тем самым даже как бы оправдывая всегдашнее свое утверждение: мы ничего такого не знали — не знали, потому что не желали смотреть, потому что смотрели в сторону.

Мать, которая не очень интересовалась политикой, тем не менее вопросом о собственной вине задавалась, без мучительного самоедства, но все же осознанно спрашивая себя: а что лично я могла и должна была сделать? По крайней мере, осведомиться, говорила она. Куда подевались две еврейские семьи, что жили по соседству? По крайней мере, этот вопрос можно было задать, и не только себе, но и соседям, а по совести говоря — всем и каждому.

Бомбоубежище, где мать вместе с сестрой и со мной на руках спаслись, находилось на углу Шульвег, в доме кожгалантерейщика Израэля. Магазин его и по сей день там. В 1938-м, рассказывала мать, в окнах его витрины были вывешены большие плакаты: Внимание! Невзирая на фамилию, владелец магазина чистокровный ариец! Искренне Ваш кожгалантерейщик Израэль.

Дневниковые записи генерала Хейнрици.
"Приказал Бойтельсбахеру не вешать партизан ближе 100 м от моего окна. А то утром вид неприглядный."

Воспитание храбрости - которая неизменно мыслилась как храбрость заодно с остальными - вело к гражданской трусости.

Житуха, о которой в ту пору мечталось многим восемнадцатилетним, девятнадцатилетним парням: приключения, боевое товарищество, свежий воздух, шнапс, женщины, а главное - никакой тебе нудной повседневной работы.

Die Vätergeneration, die Tätergeneration, lebte vom Erzählen oder vom Verschweigen. Nur diese zwei Möglichkeiten schien es zu geben, entweder ständig davon zu reden oder gar nicht. Je nachdem, wie bedrückend, wie verstörend die Erinnerungen empfunden wurden.

Wie war ich? Solange man diese Frage noch beantwortet bekommen kann, ist man immer noch ein Kind.

Man empfinden die zerstörende Gewalt des Krieges erst, wenn man sich mit Einzelheiten oder den menschlichen Schicksalen beschäftigt.