Рассказ о самом главном

Кто бы что ни говорил, а Замятин – это лютый артхаус. Это даже по знаменитым «Мы» заметно – нет более странной и в то же время завораживающей классической антиутопии. В каком-то смысле Замятин – сводный брат Платонова, который вам так же гарантирует снос башни; а если брать мировых классиков, то Замятин близок к Кафке (коему не повезло стать немного попсовым) и французским экзистенциалистам. Печально, что его не смогли оценить в Советском Союзе. Но оно и понятно – Е.З. не умел писать «нормально», как Союз писателей прописал; он, как и Платонов, если и пытался написать что-то «внятное», по законам соцреализма, все равно получал в итоге нечто потустороннее, отчего коллеги по Союзу наверняка крутили пальцем у виска.

«Рассказ о самом главном» – это не столько художественная проза, сколько размышление, заключенное в формальную сюжетную форму. Не знаю, хотел ли Замятин написать… эм… понятно. Возможно, хотел, но на результат желание писателя не повлияло – получилось максимально туманно, смысл рассказа ускользает, читателя ожидает боль уже на попытках разобраться – а кто этот «я», что постоянно упоминается в рассказе? Неужели Rhopalocera, червяк, который готовится к «смерти» в куколку (только истинный артхаусник мог додуматься сделать главным героем переходную форму членистоногих…)?

Булавоусые чешуекрылые (лат. Papilionoformes, или Rhopalocera) — таксономическая клада бабочек, первоначально объединявшая два родственных надсемейства Hesperioidea и Papilionoidea из инфраотряда Papilionomorpha. Позднее в 1986 году к ним было добавлено надсемейство Hedyloidea (ранее Hedylidae относили к пяденицам). Согласно одному из подходов к систематике чешуекрылых, булавоусые чешуекрылые имеют ранг серии в группе высших чешуекрылых инфраотряда Papilionomorpha подотряда Glossata (если вы понимаете все написанное тут, я вами восхищаюсь).

Замятину, должно быть, нравилась эта мысль – о перерождении в более совершенную форму после смерти. Ну, или просто о воскрешении. Его Rhopalocera близок к перерождению, у него остался один день жизни в знакомой ему форме. Но Rhopalocera, чувствуя приближение смерти, не осознает, что после этой «смерти» его ждет новый виток существования. Для него этот день – последний. После него словно бы не будет ничего. Приблизительно в том же состоянии пережидают этот день герои-человеки у Замятина. Их день – это гражданская война в России. Человеки проживают военные часы как заключительные в своей жизни. Как и выше упомянутый Rhopalocera, смерть они воспринимают как окончание существования.

Сравнивая героев-человеков с Rhopalocera на пороге «воскрешения», писатель хотел показать естественность смерти и близость человека-животного к общему миру. Его Rhopalocera принимает свое окончание (тут – мнимое), не мучается экзистенциальными мыслями: «А что случится со мной после смерти?». Замятин пытается привести своих героев, из Homo Sapiens, к схожему отношению к смерти. С одной стороны, на примере червяка-бабочки он показывает, что, возможно, мы неправильно понимаем смерть – как полное окончание, хотя то, что мы понимаем под смертью, может быть переходным состоянием перед настоящей смертью (ну, или смерти, в метафизическом смысле, нет совсем). С другой стороны, он хочет добиться сближения людей с природой, которая не мыслит категориями «смерть – плохо, жизнь – хорошо», потому что она (природа) априори не располагает такими оценками.

Как это, собственно, изложено?.. Путано. Странно. Несчастный читатель, не готовый к такому уровню артхауса, начнет мучиться уже на первом абзаце. Воспринимать мир через призму Rhopalocera, знаете ли, нелегко. А чтобы окончательно запутать своего читателя, Е.З. добавляет инопланетные фрагменты – кто? что? к чему это? за что мне это, спрашивается?! У меня одной это фото с бабочками вызывает беспокойство, интересно?..

Самое прекрасное, что есть в рассказе, – это язык Замятина. Он волшебный. И – что вызвало невероятный прилив ностальгии! – знаменитые тире Е.З. на месте! Ох уж эти тире к месту и не к месту, что влюбили меня в «Мы» (ах, как я скучала по вам, мои родные)! И, конечно, никто так нежно и красиво не пишет о любви, как Замятин. Даже если вы ничего не поймете в смыслах рассказа, вы сможете насладиться великолепными авторскими описаниями, ярчайшими – и лаконичными – образами.

Как итог: сложно, странно, зачем это читать, отнимите у меня кто-нибудь книгу, научите меня так же, читать невыносимо, Замятин – гений ;)

Евгений Замятин – взрывоопасный писатель. Он взрывает все подряд - без пощады. А какая может быть пощада, если мир в том, прошлом веке, рушился «до основанья, а затем…» А сколько под обломками того мира, разве сосчитать… И ты, и я, и мы виноваты в том, что ТАМ нас не простили, нас, таких, лучше проучить, чем оставить все так, как МЫ, Я, Ты наворотили. Очень многие, мне, кажется, после чтения замятинских произведений долго не могут пройти в себя, и все другое не идет, все кажется пустяком, не важным, все мимо, все вскользь. Наверное, должно пройти время, чтобы все другое имело значение. Так произошло у меня после прочтения «Мы». Такой оказался крутой вираж, такая точка кипения, такая разорванная аорта, такой вздох, и крик неумолкающего познания, и тишина отчаянная, и одиночество, и мысли на ветвях. И уже не думала, что Замятин повторится по ощущению. Взяла небольшую новеллу с совсем простым названием «Рассказ о самом главном». Не угадала. И вновь – потрясение. Мне даже показалось, что именно этот рассказ - «Рассказ о самом главном», написанный через три года после романа «Мы» - самый главный замятинский шедевр. Он настолько уверен, настолько тверд, математически выверен и доказан, и в то ж время среди жесткой линии рассказа столько непередаваемой глубины чувств, лирики, ностальгии. грусти, и НАДЕЖДЫ что хочется закричать, и эхо подхватит мой голос, - Читайте Замятина, чтобы ничего более не повторилось. Читайте. Я читала в режиме нон-стоп много раз. И каждый раз находила новые оттенки надежды, новые упущенные возможности, новые поданные руки помощи, новые импульсы от Замятина. Ух……

Мир – куст сирени - вечный огромный, необъятный. В этом мире я: желто-розовый червь Rhopalocera с рогом на хвосте. Сегодня мне умереть в куколку. Тело изорвано болью. И если бы я мог кричать – если бы умел! – все услыхал бы. Я – нем. Еще мир: зеркало реки, прозрачный - из железа и синего неба – мост, туго выгнувший спину; выстрелы, облака. По ту сторону моста – орловские, советские мужики; по эту сторону – неприятель, келбуйские мужики. И это я – орловский и келбуйский, я – стреляю в себя, задыхаюсь, мчусь через мост, с моста падаю вниз – руки крыльями - и кричу… И еще мир – над Землею, над сиренью, океанами, Rhopalocera, облаками, выстрелами; над Землею, навстречу ей, из бесконечностей мчится еще невидимая темная звезда. Миры пересеклись, и червь Rhopalocera вошел в мир Куковерова, Тали, мой, ваш – на Духов день (25 мая ) в келбуйском лесу. Поляна с огромным кустом сирени. Сюда, прямо сейчас к Куковерову придут пятеро келбуйских мужиков, чтобы сказать ему, что они начинают послезавтра, завтра, даже сегодня. А пока Куковеров и Таля вдвоем. Еще пять минут вдвоем. Тале всего 18 лет. Они знакомы всего неделю. Но довольно минуты, чтобы вдруг понять, что другой человек для вас.

Стоп-кадр. Таля в тени куста сирени. У Куковерова уже нет слов, нужно непременно сломать ветку сирени – вниз летит червяк Rhopalocera прямо на Талины колени, там он извивается мучительно - тугим кольцо – завтра умереть в куколку. - Таля, что же дальше? Но голос не куковеровский, глухой задавленный, он уже где-то там, среди келбуйских мужиков. Уже в деле. И в то же время – мимо них. Таля захватывает врасплох его лицо – глаза Куковерова - вслух обо всем, пропахшие тюрьмою морщины, волосы как пепел, палец желтый от табаку. -Хорошо … все-таки. Таля понимает, что он понял ее. Все мимо, все уже далеко там – среди келбуйских мужиков. И вот они - пятеро мужиков. Таля уходит, уносит с собой отпечатанные где-то куковеровские глаза и на ладони червяка Rhopalocera, которому завтра умереть в куколку. -Готово, Куковеров! Председатель Фелимошка – уж под замком. Хватит, побаловали советские! Это - зажжен фитиль. И бежит искра к пороховой бочке. Ну, почему, всегда одно и тоже. Мужики дерутся – бабы разрываются от горя, погибают, страдают. Детей нет. Мужики всего мира, замрите на минуту, вспомните глаза своих матерей, жен, детей. Замрите, подумайте!!!!!

А в городе в Духов день (25 мая) мать Дорды смотрит на сына, который вынул из кобуры револьвер, и говорит мать: с Христом все трудящиеся были – пастухи, и волхвы и ангелы. - Ангелы – трудящиеся? - смеется Дорда. Не смейся, сын. Вспомни слова матери. И вот Дорда уже лежит в окопе: там, позади окопа, лежит один – только сейчас был я, а теперь – просто мясо, и породистые, зелено-бронзовые мухи ползают по руке, по глазам. Дорда слушает свое сердце: с Христом все трудящиеся были – пастухи,и волхвы и ангелы. Вперед, через мост! Я, каждый я, знаю: это мне – коршун, мухи, мучительно-тугим кольцом сгибается тело. Потом вместо я – мы, и у всех нас одно, самое главное, единственное в жизни: чтобы через мост – и согнуть, сломать тех – прочь с дороги, с земли – чтобы не мешали. Чему? Да счастью, конечно. Дорда еще не знает, упадет он или нет. А на темной звезде уже все знают: сегодня – последнее.

Стоп-кадр Там - ночь. На земле – день, а там - на звезде – ночь. Последняя бутыль воздуха. Здесь, на звезде, воздуха уже давно нет, он – как драгоценнейшее голубое вино – в стеклянных бутылях, веками. И вот последняя бутыль, и четверо последних – племя, нация, народ. Она - когда то была мать всем троим. Сто или тысячу кругов назад. Теперь последний круг - мужчина уже не сын ей, а муж, а другая женщина – не дочь – другая женщина. И если прав Куковеров и все в сто раз быстрее, то это неделя назад. Еще целые недели жить тому, кто сейчас мясом для ястреба лежит на желтой глине и еще Rhopalocera не знает, что ему завтра умереть в черную куколку, и не знает Дорда, и в Келбуе мужики еще не арестовали Филимошку, и он даже пока просто Филимошка – голяк, а не председатель Филимон Егорыч. Солнце – под гору. А когда сумерки, все стеклянно. Куковеров выходит в палисадник. Там Таля. Она принесла Rhopalocera. Он – съеженный, неподвижный мир, готовый умереть завтра. И от этого неподвижного завтра, от чуть слышной дрожи в голове у Тали, сердце у Куковерова – настежь, нечем дышать, на глазах – слезы. От Дорды, от Куковерова, от людей, от Земли – железной громыхающей занавесью туч еще закрыто завтра – и закрыта мертвая, вдруг вздрогнувшая звезда. Там – все черная –ночь...Кружаясь и дрожа, Земля ждет, чтобы ее пронзили до темных недр, чтобы сгореть , сжечь.

Сквозь миллионоверстные воздушные льды со свистом мчится звезда – чтобы сгореть, сжечь. И там – трое последних. Тишина В тишине – капли о камень, от капли до капли – века, секунды. В какую-то назначенную секунду – вдруг рушатся тучи вниз, на ослепительно-белом – переплет рамы черным крестом, молнии – столбами, сверху – камни, грохот, огонь. Из встающих на дыбы изб – выскакивают келбуйские, орловские , и все бегут куда-то и падают в горячие трещины Земля раскрывает свои недра шире – еще –всю себя –чтобы зачать, чтобы в багровом свете – новые, огненные существа, и потом в белом теплом тумане – еще новые, цветоподобные, только тонким стеблем привязанные к новой Земле, а когда созреют эти человечьи цветы….

Когда? Стоп-кадр ….Стоп-кадр…. Стоп-кадр Это кратко, это чуть, в рассказе, все в рассказе. Стоп. Стоп. Стоп