Отзывы о книге Клейн и Вагнер

«Его жизнь лежала перед ним как местность с лесами, долинами и селами, которую обозреваешь с гребня высоких гор. Все было сначала хорошо, просто и хорошо, и все из-за его страха, из-за его строптивости превратилось в муку и сложность, в страшные сгустки и спазмы горя и бед!»

Не могу поставить оценку этому произведению, ведь для этого оно должно откликаться либо положительным, либо негативным, либо равнодушным. Дело в том, что герой произведения - депрессия. Да, там есть сюжет- сорокалетний человек (кризис возраста?..) бросает семью, работу, хватает казенные деньги и мчит куда глаза глядят. Собственно, это неважно- юг ли, о котором он мечтал с юности или северный полюс, человек бежит от себя. Но всем известна эта банальность-от себя не убежать.

Вся повесть - это длинное муторное, въедливое до мозга ваших костей причитание, плач, истерия, копание в себе, в своих бесчисленных противоречиях. Сложно находиться рядом с душевно больным человеком. И не просто находиться, а вступить с ним во взаимосвязь. А здесь именно с таким вы и находитесь. Кожа к коже, как в автобусе, набитом пассажирами в час-пик. Ибо Гессе удалось абсолютно реалистично передать все мысли, поведение, реакции человека в депрессии, граничащей с психопатией. Вы должны решить, кто вы. Клейн сейчас, или Клейн в прошлом, или назревающий Клейн или вы вовсе не Клейн и никогда таким не будете. От вашей самооценки и будет зависеть восприятие этого произведения.

И вот когда в жизни хреново, то стоит читать Клейна, так как на фоне его мучений, собственные покажутся детским лепетом. То есть, эта повесть будет неким лекарством или прививкой для человека «на волне» или «в теме».

Мне сложно было вынести все эти рыдания и ковыряния в себе. Хотя возраст у меня экваториальный и всякое в жизни было. Поэтому я не ставлю оценку повести. Мне хотелось убежать от него, от Клейна. Отмыться, как от липкого пота с примесью пыли.

А еще, в этой исповеди и борьбе с жизнью за смерть очень часто повторяется слово страх и смерть, так часто, что напоминает гипноз...

Повесть автобиографична. Гессе обнажает себя. Персоны, допускающие мысли о самоубийстве, пугают.

Буду стараться читать что-то еще у Гессе, ведь понравились же мне его Кнульп и Душа ребенка.

ПС. Произведение сильное, цитаты красивы и ужасны одновременно.

До сих пор не могу поверить, свыкнуться с тем, что мне посчастливилось найти книги Германа Гессе.
Всё к нему вело. Постепенно, неспеша.
Вначале был Цвейг, Бунин, Набоков...(узнаю их в романах Гессе) потом учебник по гештальт-терапии, где мне сказали, "читай Курортник Гессе, там  описывается твоя проблема!" и всё, я пропала.
Мой писатель, писал для меня.
Не верится в то, что даже наши мысли и страдания похожи, мысли писателя и его персонажей.
Я кайфую от каждой прочитанной книги, от каждой строчки, от каждого слова.
Представляю, как  классно прочитать его в оригинале.
Какая психология в каждом романе, как много можно узнать о себе. И как мало мы знаем всю жизнь живущих с нами рядом людей, как мало мы знаем самих себя и ничего не знаем о том, на что способны.

Пока что лучшее у Гессе, вот моё субъективное мнение: это гениально. Так по больному и насущному во мне он прошёлся, такой он сфинкс прекрасный, искренне пафосный, такой немецки вычурный и в то же время такой мировой человеколюбец. Ну всё в человеке прекрасно, всё, ну не страдай ты, не кори себя за тёмные источники, за никчёмность и прочие глупости, прими себя целиком и полностью и слушай себя внимательно, будь в потоке, не барахтайся, — и поплывёшь. Немецкий буддист, звучит смешно, но Гессе — прекрасный результат смешения культур. Мы застаём главного героя в критический момент его жизни: жизнь его как будто безвозвратно похерена, но почему так вышло, он не то что не может понять, он панически боится анализировать череду произошедших с ним и внутри него вещей. Но всё-таки выход есть. История страдающей, ищущей и освободившейся души на страницах небольшой повести достойна вашего прочтения, друзья.

(В рецензии говорится не столько о самом рассказе, сколько вообще о подобных ему.)

Ближе к концу стало невыносимо, хотя, казалось бы, ничто не предвещало. 90% интеллектуальной прозы (как жанра, а не как свойства) я не выношу вообще никак, потому что считаю, что рассуждать о всякой упоротой зауми типа времени, пространства, б-га, нетрадиционных восприятий реальности, глубокомысленных тайнах мироздания и прочих тонких материях - это как-то, ну, моветон. Это как взять некие икс, игрек и зед, условно приписать им какой-то аппарат исходных характеристик и зачем-то приняться так и сяк их вертеть и с серьёзным видом выдумывать с их участием логические цепочки - а потом считать, что ты чего-то там понял. Философствования я люблю только прикладные и никакой просветлённости не предполагающие: ну там психология, самоколупания и пр. И стоит мне учуять намёк на какую-нибудь трансцедентную дрянь, я в ужасе закрываю книгу и больше ни к ней, ни к автору вообще не прикасаюсь.

Алсо: от большинства книжек про кризис, меланхолическую безысходность и экзистенциальную тоску я слегка блюю. Потому что форсить и излишне выразительнизировать сабж - грубейшая ошибка, сводящая на нет всё его потенциальное очарование. Симпатичный стул сдержанно, фоново симпатичен, когда он на своём месте и на нём кто-то сидит - когда стул помпезно стоит за стеклом, на алмазном пьедестале и в свете софитов, он вызывает только недоумение. Укроп может быть где-то там главным ингредиентом и вообще очень существенен, но отдельно от всего ужираться укропом - плохая идея. Экзистенциальная тоска качественно рвёт душу только как что-то задающее тон, неабстрактное, она требует какого-то первого плана, чтобы её "вкусовые качества" удачно раскрылись (он пошёл туда-то, а у него экзистенциальная тоска; он сказал то-то, а у него экзистенциальная тоска; он размышляет о политике, а у него экзистенциальная тоска). Можно отвлечённо и напыщенно писать о какой-то сферической драме в вакууме типа нищясливой любви, в событийном плане, собственно говоря, пользуясь только её выразительной символической терминологией (расширенно типа: "розы, бархат, тонкие искусанные губы, бледная кожа и т.п.", сюжетные красивенькие клише лень перечислять). Об экзистенциальной тоске писать так, что весь повествовательный аппарат - это в чистом виде её стилистический дискурс вроде Веских Фраз, многозначительных вздохов, грустного распития портвейна и прочих чёрных деревьев на сером фоне, - нельзя.

Но из уважения к "Душе ребёнка" превозмог "Клейна и Вагнера", ок.

В этой повести Гессе делает прекрасную вещь: обещая читателю в начале криминальный сюжет, с обязательным наличием жанрового атрибута (револьвера) и неясного преступного прошлого героя, он постепенно уводит историю в совершенно другое русло. Клейн не становится Вагнером, как того можно ожидать ближе к концу повести — взрослый Клейн становится маленьким Клейном, обретая целостность, которую почти каждый человек теряет в процессе социализации.

А ведь что такое, собственно, социализация? Не только приобретение полезных навыков, но ещё и набивание множества шишек, собирание полного букета неврозов, порождаемых воспитанием. Но как сделать так, чтобы вернуться в предшествующее, нормальное состояние, где радость жизни — это естественно для человека, а страхи не определяют его характер, оставаясь не более, чем беспочвенными иллюзиями и предрассудками? Прозрение это чуть ли не случайно, и почерпнуть его из книги нельзя — этой теме Гессе посвятил роман «Сиддхартха». И оттого большинству читателей, увы, не дано разделить то откровение, которое является Клейну в момент его готовности уйти из жизни, в серой глади воды.

Автор показывает нам последнюю неделю жизни героя, страдающего депрессией.  Ставился ли во времена автора такой диагноз и насколько распространена была информация об этом недуге , не знаю, но рассказ не способствует тому, чтобы проникнуться пониманием и сочувствием герою.  Выбранный писателем пафосный и велеречивый слог совсем не вяжется с образом героя, который по «размеру» гораздо меньше, словно нога, попавшая в обувь на два размера больше.

Откликнулась только смутно исходящая от текста, а может и не исходящая, а только привидевшаяся мне, печаль о смертности человека и тоска о бессмертии.