Цитаты из книги Дневники. 1881 - 1953

В молодости неприятности надолго не держались у меня в душе — она их, защищаясь, выбрасывала.

Чувство ясности, молодости, восприимчивости, дай бог не сглазить.

Мы не подозреваем, какие изумительные силы и способности ещё таятся в нас с пещерных времён.

Бальмонт прислал мне сонет, в котором сравнивает себя и меня с львом и тигром. Я написал в ответ: Милый! Пусть мы только псы./ Всё равно: как много шавок,/ У которых только навык/ Заменяет все красы.

Ах, если бы перестать странствовать с квартиры на квартиру! Когда всю жизнь ведёшь так, как я, особенно чувствуешь эту жизнь, это земное существование как временное пребывание на какой-то узловой станции!

М-ель Мустангетт похожа на двадцатилетнюю, а ей, говорят, около пятидесяти. Верх совершенства по изяществу и ловкости. Партнёр — молодой человек нового типа молодых людей — вульгарного, американского. Танцы — тоже гнусные, американские. Так во всём — Америка затопляет Старый Свет. Новая цивилизация, плебейская идёт. <…>

Всё мысль: "А я вот пропадаю, ничего не делаю". И потом: "А зачем? Всё равно — смерть всех любимых и одиночество великое — и моя смерть!"

Читаю Блока — какой утомительный, нудный, однообразный вздор, пошлый своей высокопарностью и какой-то кощунственный. <…> Да, таинственность, всё какие-то "намеки тёмные на то, чего не ведает никто" — таинственность жулика или сумасшедшего. Пробивается же через всё это мычанье нечто, в конце концов, очень незамысловатое. <…>

Заснул поздно, читал "Палату № 6". Волнение, — очень нравится, — мучительное желание и себе писать, и чувство, что ничего не могу, что я полный банкрот — и что вот-вот откроется эта тайна. И тоска, тоска, и мысль, что теперь каждый день дорог, что старость уже на пороге, — да, уже форменная старость.

"Я как-то физически чувствую людей" (Толстой). Я всё физически чувствую. Я настоящего художественного естества. Я всегда мир воспринимал через запахи, краски, свет, ветер, вино, еду — и как остро, Боже мой, до чего остро, даже больно!

Перечитал "Записную книжку" Чехова. Сколько чепухи, нелепых фамилий сколько записано — и вовсе не смешных и не типичных — и какие все сюжеты! Всё выкапывал человеческие мерзости! Противная эта склонность у него несомненно была.

Как дик культ Пушкина у поэтов новых и новейших, у этих плебеев, дураков, бестактных, лживых — в каждой черте своей диаметрально противоположных Пушкину. И что они могли сказать о нём, кроме "солнечный" и тому подобных пошлостей!А ведь сколько говорят!

Нет, в людях все-таки много прекрасного!

Люди спасаются только слабостью своих способностей, — слабостью воображения, недуманием, недодумыванием.

Толстой говорил: — Теперь успех в литературе достигается только глупостью и наглостью.

Чехов тоже не понимал что у них у всех в головах, у всех этих Брюсовых, Белых. На людях говорил, что "чудесно", а дома хохотал: "Ах, такие-сякие! Их бы в арестантские роты отдать!" И про Андреева: "Прочитаю две страницы, — надо два часа гулять на свежем воздухе!"

Плохие писатели почти всегда кончают рассказ лирически, восклицанием и многоточием.

Русский народ взывает к богу только в горе великом. Сейчас счастлив — где эта религиозность! А в каком жалком положении и как жалко наше духовенство! Слышно ли его в наше, такое ужасное время? Вот церковный собор — кто им интересуется и что он сказал народу?

Вдруг почему-то пришло в голову: Добчинский и Бобчинский… Да: Сквозник-Дмухановский, Яичница… даже Чичиков — всё очень плоско, балаганно — и сто лет все с восторгом повторяют: Добчинский и Бобчинский!