Гость

Тебе было лет тринадцать, да, ты прожил целых тринадцать земных лет, когда вдруг понял, что отец может ошибаться, мало того, упорствовать в своих ошибках, а то, что ты принимал за силу правоты, на самом деле косность невежества. Ты обнаружил в нем слабые стороны, увидел, что он бывает робким, нерешительным, боится соседей и жены… Тебе стало ясно, что отцовские принципы — не законы мироздания, вечные и непреложные, как солнце на небе, а просто его частные мнения, привычные, как старые тапочки, просто затверженные фразы, которые он без конца повторяет, как будто это делает их вернее и убедительнее. До тебя дошло, что он стареет, руки его становятся дряблыми, кожа тускнеет, спина горбится, рассудок слабеет. Словом, в один прекрасный день ты понял, что твой отец — обыкновенный человек.

Фрейд. Удовлетворение– не признак истинности. (Развивает свою мысль.) Человек бредет по темной пещере, господин Оберзайт. Единственный свет, который у него есть, дает факел, сделанный из пропитанного маслом тряпья. Он знает, что пламя скоро погаснет. А вера заставляет его надеяться на то, что впереди в конце туннеля есть дверь, ведущая к свету... Атеист знает, что никакой двери нет, света у него ровно столько, сколько он сможет добыть своими силами, а туннель закончится вместе с жизнью. Поэтому, конечно, ему больнее, когда он натыкается на стену... утрата его страшнее, когда он теряет ребенка... И ему труднее вести себя достойно и честно... но он это делает! Ему страшно, жутко во тьме... но он идет. Хоть боль и страх становятся все нестерпимей, неизбежная смерть – все ближе... и сама жизнь превращается в смертельную болезнь...
Незнакомец. Ваш атеист – просто отчаявшийся человек.
Фрейд. Такое отчаяние называется мужеством. Атеист отказался от иллюзий, он променял их на мужество.
Незнакомец. И что же он при этом выиграл?
Фрейд. Достоинство.

Ибо что такое смерть, как не нарушенное обещание жизни, — той, что струится в моих жилах вместе с кровью! Когда я ощупываю себя, когда мой ум пьянит блаженство бытия, то я не сознаю себя смертным; смерти нету нигде — ни в голове, ни в утробе... я не чувствую смерти и знаю о ней лишь в теории, лишь понаслышке. Как бы я узнал о том, что умру, если бы мне об этом не сказали? Смерть коварно бьет в спину. Сам по себе я бы о ней и не помыслил, я бы считал себя бессмертным. Смерть ужасна не тем, что несет пустоту, а тем, что нарушает обещание, полученное с жизнью.

Так что, если бы Бог предстал передо мной сегодня и сейчас, когда мир переполнен слезами, а моя дочь в лапах гестапо, я бы сказал ему: "Тебя нет! Если ты всемогущ, значит, ты зол, а если ты не зол, то, значит, не всемогущ. Одно из двух: злодей или слабак, то и другое не достойно истинного Бога. В тебе нет никакой нужды. Существование Вселенной, в которой нет справедливости, объяснимо и так: атомы, игра случая, хаотические столкновения – всего этого вполне достаточно. А ты... ты – бесполезная гипотеза!"

- Но горшее из зол, зло изощреннейшее, зло, которого не может искупить вся наша жизнь, – это наш убогий, куцый разум, тупящийся еще сильнее от наших собственных потуг развить его. Похоже, Бог даровал нам разум только для того, чтобы мы то и дело упирались в его ограниченность, он дал нам жажду, но не дал воды. Мы воображаем, будто можем все понять и познать, мним себя способными на самые смелые обобщения и тонкие построения, но нашего ума на это не хватает. И что же? Мы ничего не понимаем. Мы познаем жалкие крохи. Проживи я хоть три тысячи лет – я все равно не разгадаю тайну звезд на небе, пусть даже пересчитаю их все до единой, и все равно не постигну, что я делаю здесь, на этой земле, в этой грязи. Скудость нашего разума – вот последнее из несбыточных обещаний. Жизнь была бы прекрасна, если бы не была одним большим обманом... Жизнь была бы легка, когда бы я не воображал, что она должна быть долгой, счастливой и справедливой...

• Ты слишком много от нее ждал.
• Надо было сделать меня глупее, чтобы я не питал лишних надежд... Так что, господин Оберзайт, если бы Бог существовал, то это был бы Бог- обманщик, который много сулит и ничего не исполняет! Такой Бог – творец зла. Ибо зло – это нарушение обещанного.

Конечно, все мы приговорены к смерти, а я так и вовсе отправляюсь с первым эшелоном. (Поворачивается к Анне, подходит к ней.) Не из-за нацистов ты сидишь здесь каждый вечер, и не судьбы Австрии тебя тревожат, ты не отходишь от меня, как будто я вот-вот свалюсь без сознания, вздрагиваешь, стоит мне закашляться, словом, дежуришь около меня. (Целует ее в лоб.) Но... не будь слишком заботливой, дочка. Вы обе, ты и твоя мать, так ласковы со мной... не надо этого, а то... а то я прилеплюсь к жизни так сильно, что будет трудно уходить.