Midnight Sun

Я сожалел обо всех глупых ошибках, которые я совершил. Я просил прощения за свой бесконечный эгоизм. Я просил прощения за то, что она была настолько неудачлива, что разбудила во мне первую, несчастную любовь. Я сожалел обо всех своих чувствах, которые не мог обуздать – больше всего о том, что я был тем самым монстром, который волей судеб был предназначен прервать ее жизнь

Храбрость можно довести до такого предела, где она превратится в безумие.

"Величайшая радость в этой жизни".
Теперь я знал, что означают эти слова. Величайшая радость моей жизни — это хрупкая, отважная, добрая, проницательная девушка, так мирно спящая рядом. Самая большая из радостей, какие только может предложить мне эта жизнь, и самая страшная боль — когда эта радость будет утрачена.

Опять новые, радостные впечатления. Бегать я всегда любил – вот уже почти сотню лет бег доставлял мне ничем не запятнанное физическое удовольствие. Но теперь, приобретая эти впечатления вместе с ней, да еще так, что нас ни физически, ни душевно ничто не разделяло, я осознал, сколько наслаждения может быть в простом беге – гораздо больше, чем я мог себе представить. Интересно, приводит ли ее быстрое движение в такой же восторг, как меня.

И я был зол и несчастен,словно из жизни выкачали весь смысл и краски.

Это же прямо как пытка. — Видеть, но не прикасаться.

- Где тебе особенно нравится проводить время?
-В библиотеке. - <...> По-моему, я прочитала всю художественную литературу в маленькой библиотеке по соседству с домом. И как только получила водительские права, первым делом поехала в центральную библиотеку. Я могла бы прямо там и жить.

– Так вот о чем ты мечтаешь? Стать чудовищем?
– Вообще-то нет. – Ей не понравилось это слово. Она понизила голос: – Просто я мечтаю быть с тобой вечно.

Чего хочет Белла и что будет лучше для Беллы – совершенно разные вещи.

А если в человека влюбился вампир – разве это не худшее из всех возможных невезений?

Вечность – слишком долгий срок, чтобы предаваться угрызениям совести.

Труднее всего забыть ту мечту, которая почти стала явью.

В своем воспоминании я увидел ее улыбку, как приподнялись уголки её губ, а на гладкой щеке появляется ямочка, как теплеют и тают ее глаза… Ее пальцы были такими мягкими и теплыми на моей руке. Я представил, каково было бы прикасаться к нежной коже ее щек — шелковой, теплой… такой хрупкой. Будто шелк на хрустале… пугающе хрупкой.

Намерение — штука изменчивая…

Это была путаница из ярости, боли, отчаяния и желания.

Старшая школа. Больше она не была для меня чистилищем, она стала чистым адом. Мука и огонь... да, я чувствовал и то и другое.