Козлиная песнь. Труды и дни Свистонова. Бамбочада

Александр Степанович Грин «Сердце пустыни»

Звон серебряной ложечки о край стакана тонкого стекла. Мягкое качание бледно-золотого поплавка лимонного кружочка поверх тёмного янтаря чая. Завиток душистого пара, домашним туманцем колышущегося над этим кратким блаженством.
Тихо. Тепло. Темнота сворачивается в углах комнаты. Чуть видными золотыми штрихами поблескивают заголовки на вишнёвых и коричневых корешках тяжёлых заманчивых книг. У книжного шкафа, на верхней ступеньке стремянки, расположился белый кот; зеленоватый взгляд его странно неподвижен и отливает бутылочным блеском.
Худой человек у стола, немного набок наклонив голову, разглаживает, рассматривает конфетные бумажки. Скоро, скоро их подхватит вихрь, и, словно не ко времени вылетевшие бабочки, сгинут они во вьюжном мраке навсегда. А пока мимолётно, чуть смешным и странным языком, они рассказывают о времени…

Четверть века назад, именно в то время, когда «читать было интереснее, чем жить», остановил моё внимание в книжном магазине небольшой, но толстый томик в пёстрой бумажной обложке. Незнакомым было имя автора, очаровательным показалось название неизвестной доселе серии, забавным — оформление, чудаковатыми — заглавия романов. Тут же, у прилавка, открыла наиболее заинтриговавшую «Бамбочаду»… и сразу оказалась в этом полузнакомом ушедшем мире, гротескном и милом одновременно. Дочитав до слов:

Дальше...

Столько лет прошло… уже и трилогии этой нет в домашней библиотеке — подарена кому-то, теперь и не вспомнить, кому. Нынче, до умиления благодарная за такое задание в игре, читала трилогию Константина Вагинова уже в другом, вот этом издании .
Вагинов оставил читателю необычную картину времени, короткого, но необыкновенно яркого отрезка с 1926 по 1930 годы, и провёл писатель этот срез через «фантики» — детали простого земного (даже приземлённого) существования. Кажется, что он сам состоит в «Обществе собирания мелочей изменяющегося быта», основанном его героями. Ведь

Гротескными рисунками на конфетных обёртках, героями петрушечного театра, угловатыми иллюстрациями конструктивистов к детским книжкам конца двадцатых годов выглядят и его персонажи: пафосный Тептёлкин, отвратительный Асфоделиев, обаятельно-легкомысленный Евгений, уютный Торопуло, трогательные «молоденькие старички» Петя и Таня (с собачкой Травиатой, возраст которой Татьяна Никандровна застенчиво-суеверно скрывает),

Эта весьма пёстрая компания, погружённая в плакатный быт молодых ещё Советов, преданно цепляющаяся за «уходящую натуру» девятисотых годов, окружает нас, приветливо кивая, приглашая на свой экспромтом устроенный пикник, где в кошки-мышки, горелки и фанты играют взрослые люди (а сейчас, небось, и дети не знают этих игр?..). Здесь новая жизнь вломилась в гостиные и спальни, здесь по монументальным дореволюционным лестницам бегут девушки в красных платочках, здесь читает лекцию вдохновенно взлохмаченный профессор, здесь уже появились свои приспособленцы и конъюнктурщики…

или вот это, уж совсем откровенно-саркастическое:

И литературные течения смыкаются в романах Вагинова, проникают друг в друга, образуя причудливую смесь — как всё, наверное, в то эклектичное время. Ермилов, например, кажется персонажем чеховских пьес; молодые люди с анекдотическими фамилиями (Фелинфлеин, Силипилин, Керепетин и другие) словно сошли со страниц Хармса.
Фрагменты о Ермилове и Вареньке полны надрывной грусти. В сущности, Варенька — аллегория не только скоротечности человеческой жизни и неминуемого забвения, но и печаль самого автора об искусстве, которое ожидает та же участь (да, несмотря на чеканное «Ars longa, vita brevis», завещанное нам гордыми и самоуверенными римлянами).
Может быть, дело не в самом искусстве, а в его творце?
И вот автор выводит на авансцену своего бродячего театрика разные модели писательского поведения. В этом отношении наиболее примечателен, конечно, Свистонов… до предела насыщенная «говорящестью» фамилия, кстати: он и свистун пустой, и по жизни идёт, посвистывая, и тот, кто не стесняется что-нибудь плохо лежащее «свистнуть», проще говоря, спереть, и «много об себе понимает» — вон как элегантно фамилия заканчивается… с умилением Мастер! Мастер едет! это я, конечно, о Вагинове
Итак, «творческий метод» Свистонова. Наблюдаем :)

Узнали? То-то же. Автор, в сущности, мягкий, добрый человек, умел и больно укусить литературных пиратов — совписателей. С другой стороны, именно Свистонов, собирающий свои литературные опусы из «мгновенных зарисовок, вырезок, выписок, услышанных в лавках фраз», наблюдений, жанровых сценок, эскизов различных частей города, подарил мне внезапное — спустя годы, при нынешнем повторном чтении — узнавание:

Тогда, в 1990-м, я проскочила этот эпизод, не заметив: ну, какой-то Козлов, выдуманный автором, внесценический персонаж… а теперь-то понятно, кто это ! :)

Простите за многословие. Увлеклась чрезмерно. Да, говорить об этой книге можно бесконечно. Но тает кусочек сахара в чае; ноздревато, как сиротливый весенний снег на промозглом ветру, истаивает жизнь человеческая, погружается на дно забвения Венеция времени… Серебряная ложечка глухо звякает о край стакана с лекарством. Уходит от нас Константин Вагинов, забытый на целую эпоху, ненадолго остановившийся, обернувшийся на пороге новых веков. Возможно, совсем скоро его вновь забудут. Молодые читатели уже не станут гуглить непонятные слова «швальня», «марокен» и «варенец», не поймут, о какой-такой улице 3 июля идёт речь, пожмут плечами над коллекциями Кости Ротикова и Торопуло. Время ушло. Или мы от него ушли.
Да будет эпитафией автору его собственная строка:

Межвременье с приветом культурам прошлого

Его проза – и не проза вовсе. Каждая строка, каждая фраза – это поэзия. Со страниц этого сборника на тебя то величественно и вальяжно смотрят греки, то важно в тяжелых богатых одеждах шествуют мимо классики, то пронизывающе чуть поверх пенсне в твою душу вглядывается Чехов, а то и озорно, но чуть с грустноватой улыбкой подмигивает сам Хармс.

Вагинов совершенно точно указывает нам на время: 1920-30-е гг., начало двадцатого века, рассвет и расцвет советской эпохи. Но его язык, его иногда ирреальные герои, порой напоминающие марионеток – очень искусно сделанных, очень точно выписанных, но всё же типизированных, каждая – особый образ, особый характер, но покорно подчиняется своему кукловоду-создателю Автору, - его сюжеты, в которых сложно не забыться, как в манящих петербургских дворах-колодцах, - всё это вместе будто бы отправляет читателя в межвременье. И вот ты уже теряешь связь с реальностью, и ничего тебя больше не интересует, кроме этой советской балаганной компании. От персонажа к персонажу, от действия к действию, от сцены к сцене, от зарисовки к зарисовке кружит тебя карусель «Бамбочада». Мелькают лица, труды и дни свистуна-прохвоста Свистонова, сменяют друг друга образы на сцене: трогательный в своей бесконечной тоске по любимой Вареньке (и по гибнущему в её лице искусству) Ермилов, отталкивающий уже самим фактом своего существования Асфоделиев, порой комичный в своей пафосности Тептёлкин, все эти Котиковы-Ротиковы, Фелинфлеины, Дерябкины – кружат, кружат, мелькают, мелькают. Все они будто хотят свести с ума тебя, скромного бедного читателя, под звуки «Козлиной песни».

Грустная ода не Ленинграду, но Петербургу

Петербург окрашен для меня с некоторых пор в зеленоватый цвет, мерцающий и мигающий, цвет ужасный, фосфористический. <…> Не люблю я Петербурга, кончилась мечта моя.

Теперь нет Петербурга. Есть Ленинград…

Нельзя читать этот сборник и живо не перелистывать в своей голове открытки-образы Петербурга. Нет, не Ленинграда, ни за что! Не советские кричаще-аляповатые, пропагандистские побудительно-взывающие плакаты, не открытки, прославляющие советских граждан и Советы, а слегка тронутые временем трогательные карточки серовато-желтые открытки с изображениями мощеных улиц, величественного Невского, широкой Фонтанки, дворов и двориков, домов, зданий и подворотен. «Не люблю я Петербурга», - предупреждает нас Вагинов, и в то же время мы вместе с его персонажами то и дело оказываемся в этом самом Петербурге, будто бы нелюбимом, но всё же постоянно преследующем и автора, и персонажей, а вместе с ними – и нас, читателей.

Яркие камешки

- Вот, молодой человек, не желаете ли полюбопытствовать?
Евгений любезно полюбопытствовал.

Этот язык так образен и метафоричен. Эти фразы так ёмки и точны. Эти мысли так просты и так глубоки. Это – как игра в классы, только удивительно-волшебная игра словами. Будто бы бросаешь на расчерченный квадратами асфальт камешек и перепрыгиваешь: от слова к слову, от образа к образу, от одной картинки к другой. И так затягивает, так увлекает, что невозможно остановиться. Кажется, даже начинаешь думать его мысли. Или берёшь все эти яркие бусины-камешки слов-леденцов, кладёшь себе в рот и смакуешь-перекатываешь каждое, пробуешь на зуб и на язык, а потом они вдруг тают, и остаётся удивительное послевкусие. Всё это – язык удивительного автора Константина Вагинова. Своеобразная языковая константа.

За всей иронией, за всей игрой, за мишурой и шелухой, за всей грустной пародией на советскую действительность, на повсеместную пошлость, на штампующих свои «нетленки» советских писателей при внимательном и вдумчивом чтении, при полном погружении в текст сборника, при абсолютном проживании каждого момента особо пытливый читатель может невзначай заметить, а особо удачливый и эрудированный (но это, конечно, не про меня, а про других, более мудрых и опытных) – даже внимательно разглядеть загадочный образ Поэта и Прозаика, Интеллигента в самом лучшем смысле этого слова, призрачного (поскольку, если бы не некоторые обстоятельства – так и остался бы он для многих в тени незаслуженного забвения) Мастера Константина Вагинова, похожего одновременно на многих, и в то же время – не похожего ни на кого другого.

Когда натыкалась где-нибудь на упоминание "Козлиной песни", всякий раз корила себя, что не выберу времени свести знакомство с писателем, о котором все, кто есть кто-то имеют мнение. Представлялся фолиант, изысканно сложный стилистически, с героями интеллектуалами, ведущими беседы на философские темы, неподъемные для профана, где чтобы только вникнуть в суть, пришлось бы читать Платона и Плотина (желательно в подлиннике). И совершенно ошибалась.

Самый знаменитый роман Константина Вагинова объемом в сто семьдесят страниц, написан очень просто. Герои? Скорее персонажи. Несомненно живые, но странной полужизнью - не из плоти и крови, а словно бы призраки, облаченные плотью как пыльными истлевшими лохмотьями. Во все время чтения не покидало чувство, что находишься вместе с ними если и не в аду, так уж в чистилище. Поля асфоделей, куда солнце не заглядывает, где беспамятные души бесцельно влекутся, повинуясь минутной прихоти.

Не лермонтовское "Богаты мы уже из колыбели ошибками отцов и поздним их умом, И жизнь уж нас томит, как дальний путь без цели...", там тугое и плотское проступает через позу пресыщенной умудренности. У Вагинова молодость, внешняя привлекательность, желания (которые правильнее было бы назвать вожделениями) вполне осязаемы.

Но на всем налет тоскливой обреченной послежизни, где гурманство обратилось обжорством, умение наслаждаться тонкими винами пьянством, любовное горение - похотью и скучным блудом. А умение ценить и понимать красоту выродилось в лишенное смысла собирательство обрывков и обломков.

Собственно, козлиная песнь и должна быть трагедией, таков буквальный перевод названия жанра, нет-нет, всего лишь потому, что призом в драматургических состязаниях бывало это благородное животное. Хотя Бахтин относит сочинения Вагинова к карнавальной, смеховой культуре. Сказать по правде, карнавальности, сюра, внезапно сменяющихся личин и масок, за которыми в четырех героях видишь одного - в романе предостаточно. Что до смеха, нужно обладать очень острым зрением, чтобы разглядеть его за усмешкой горькою обманутых надежд.

Отчего-то все Лермонтов нейдет из ума. Наверно неслучайно, оба были талантливыми русскоязычными чужаками, жизнь обоих связана была с войной, которая никак не отразилась в их творчестве, тонкая чувствительность в сочетании с предельным цинизмом, умерли молодыми. Ни в коем случае не ставлю знака равенства между масштабами дарования, но какая-то глубинная связь все же есть.

И нет, "Козлиная песнь" наименее мой из четырех вагиновских романов, тупиковый отнорок петербургского текста, "Трудах и днях Свистонова", "Гарпогониаде" и "Бомбочаде" нахожу больше привлекательного. Хотя это дело вкуса, конечно.

Вообще-то подобному высокопарному глумлению ничего и нельзя поставить, кроме как высшей отметины. Не написать про дешевый понт автора тоже бы было преступлением против собственной личности, но Вагинов сам о нем написал. Тот факт, что автор все это понимает, делает его еще более ценным. К тоже же, понт как таковой - вещь относительная. Одно дело, когда своею претенциозностью тычет всем в глаза толстый лысый брюзжащий америкоза, выдающий себя за русского писателя и совсем другое, когда сие еще только первоначальный опыт непосредственного юноши, попавшего ко всему прочему под колеса истории. Добрый парнишка Константин Вагинов, смешной и трагичный, никак не мог предполагать, что станет популярен среди потомков советских обывателей и советских подлецов. Что его сноботексты так будут соответствовать недостатку питерского уровня средних зарплат. Что одним из звеньев субкультуры былой столицы станут художественные зарисовки, снятые ручной камерой Сергеем Прянишниковым. Сергей реальный культуролог, кому б еще были нужны все эти дворцы-соборы-крепости, а так люди невольно приобщились. И порнуху посмотрели и на строения внимание обратили. У Вагинова, кстати, тоже постоянно о порнографии речь идет. Поэтому, как я понял, в Питере самое главное - порнуха и нынешний глава государства.

В общем и целом очень показательно и контрастно для полноты картины прочитать "Козлиную песнь" после "Москвы Краснокаменной" Булгакова. Средства описаний использованы абсолютно одинаковые, зато разница глобальная, хотя и речь идет об одной стране. Об одном времени. О разных людях? Да! О разных городах! Естественно! О разной среде? Нет! Почему? Потому что среда одна, лишь восприятие другое.

В выведенном мною уравнении важность Вагинова (ударение на первый слог) прямо пропорциональна переменной значения культуры. Культура больше единицы только в том случае, если ей соответствует питерская заработная плата уровня выше среднего. Хотел я еще сюда ввернуть какой-нибудь параметр, отображающий понты, но Вагинов сам о нем написал и тем самым меня обезоружил. Действительно, молоденький парнишка, написавший так отчаянно высокопарно и неподражаемо глумливо свою "Козлиную песнь", да еще, если обратиться к его биографии, реально попавший под кривое колесо российской истории, достоин снисхождения.

Смешной и трагичный Костя Вагинов, которого на полвека удалили из литературного мира, не мог в те послереволюционные годы предположить, что пик его популярности придется на начало следующего века. Текст "Козлиной песни" прекрасный, обтекаемый, журчащий, абсурдный, крышервущий предполагает максимум удовольствия или сразу же бросается без чтения. Отношение к запоздалым декадентам, писавшим уже при советской власти при относительном отсутствии цензуры 20-х годов, может быть каким угодно. Мне очень понравилось, радостно добавить в собственную копилку еще одно достойное имя.

"Козлиная песнь" - добротный сюр, где реальность перемешивается со сновидением, непонятно, в конечном итоге, что это, явь или глюк, фантазия или обыденность, психоделика или земная твердь. Воспринимается произведение исключительно ощущениями, что не новость для периода декаданса, но редкость для советской прозы. Впрочем, ею Вагинов пробыл недолго. Фамилию автора, кстати, я нашел в книге "Запрещенных в разное время писателей". "Козлиная песнь" особенно ценна, ибо описывает будни творческой интеллигенции города Петрограда столетней давности.

Произведение я отнес к последнему отчаянному воплю уехавшей в Париж культуры, которая сидит на грязной питерской улице среди шелухи от семечек и издает безнадежный звериный уже рык. Очень интересно сравнивать "Козлиную песнь" с булгаковской "Москвой краснокаменной", потому что описывают они абсолютно одинаковые вещи, пусть и в разных городах, нов одно время и разными же глазами. От всего, как выразился Вагинов, "трупом несет". Три поколения должно смениться, чтобы выросли нормальные люди. Сменилось уже четыре.

"Козлиная песнь", на мой взгляд, прекрасна. Рекомендую в первую очередь живущим в Санкт-Петербурге и его окрестностях, вплоть до Хабаровска.

Сначала еще до прочтения книги мне подумалось, что это какой-то современный автор. Затем, по предисловию я с удивлением обнаружил, что автор жил в начале прошлого века, прожил короткую, но насыщенную событиями жизнь. Сам автор сразу предупреждает в произведении, что не смог полюбить Ленинграда, но любил Питер. В общем, прежде чем приступить непосредственно к произведениям автора он представился мне этаким вторым Хармсом, но совсем не признанным властью.

Сразу стало понятно, что автор пишет достаточно обычно, не заумно и часто сам потешается над заумностью других авторов. Еще одним удивлением стало то, что Бамбочада - это жанр живописи. Вагин перенес этот жанр и в свое писательское мастерство. Все эти три произведения, и я еще вдогонку прочитал Гарпагониану, можно причислить к бамбочадам. Но в живописи этот жанр считался низким, а про Вагинова я такого сказать не могу. Произведения непростые, местами очень символичные, с отсылками к другим видам искусства или к прошлым формам (название Козлиная песнь тоже не случайно) или к каким-то личностям. Видно, что автор умен не смотря на года. Он не издевается над читателем, очень много диалогов или описаний развития событий просто обрываются, не затрудняя лишней информацией. Либо дальнейшая часть не так важна, либо нам предоставляется возможность додумать за героев их поведение. Да и само повествование бывает обрывочным, как дневник. Иногда попадаются такие меткие фразы, что хочется взять бумагу, записать и выучить. Но в тоже время я не осознал конечной идеи, к чему эти жизнеописания, такие точные, прописанные в деталях, там где автор посчитал это нужным. Все герои имеют фамилии, индивидуальность, привычки - они очень реалистичны, как будто ты их видел вчера во дворе или на работе. Какой-то законченности я не ощутил, именно поэтому не смог остановиться и прочитал автора еще. Хочу прочитать еще и его стихи, косвенно они встречаются в произведениях, но как бы из уст героев.

В целом, я понял творчество Вагинова так, что он сам искал какое-то объяснение своей деятельности и место в жизни. Отношение писателя к окружению и окружения к писателю.

Инсталляция. Вместо предисловия, основного текста и эпилога.

Я разбираю эту улицу по прямоугольным брускам приблизительно одинакового размера и формы.
Возле меня уже лежит пять брусчатых камней.
Сложно доставать их, конечно, детской лопаточкой, но он сказал, что это франтово.
Он считает, что все делать нужно с размахом и изысканным идиотизмом.
Не будучи религиозным, он все же любит думать, что его широкую размашистую натуру заметят где-то наверху и оценят.
Поэтому я достаю брусчатку и складываю ее аккуратными треугольниками рядом с собой.
Идею треугольников нам подсказала Анюта, милейшая барышня в неснимаемом дурно пахнущем розовом платье с оборками, давно и плотно двинутая на масонстве.
Но, надо сказать, эти бруски отлично укладываются в треугольники, благо, форма и размер у них действительно приблизительно одинаковые.
А слухи уже поползли. Он стоит, облокотившись на стену на Малой Конюшенной и нервно теребит свои огромные очки. Откуда-то сверху бесконечным дождем летят шелестящие фантики от конфет.
Юноша Василий пяти лет отроду на третьем этаже празднует свой знаменательный День Рождения.
Он бледен и нарочито игрив.

• Лопаточку-то надо было взять розового цвета! - кричит запыхавшаяся Анюта. Она несет нам три крем-брюле.

• Мы должны все сделать по плану, понимаете, господа. Это крайне важно. Все должно быть размашисто и фартово. Черт, оставил у Марии Львовны свою фетровую шляпу.

• Анюта, дорогая, почему ты сидишь на поребрике? Константин, душечка, зачем ты ковыряешь асфальтобетон да еще и зачем-то положил себе крем-брюле на голову.

Послесловие, произнесенное то ли кланяющейся девочкой, то ли нет.

Я выучила одну песню на уроке пения. Мне Веня ее дал. Учительница говорит, что вызовет родителей. Точнее, она не то чтобы говорит, она кричит и у нее странно увеличились глаза. А я молчу. Потому что песня очень жизненная и подходит ко всему. Например, я недавно книжку читала, так я постоянно себе под нос эту песню напевала. Вот уж не знаю почему. Пойти спросить что ли у того странного мужчины с растекающимся крем-брюле на голове, который вот уже который час зачем-то мне кланяется и ковыряет асфальт. Он-то поймет, я уверена.

А может это все ходят и гадят
Может просто это все ходят и гадят
А если это все ходят и гадят
Тогда зачем нам просто жить на этом свете?
Знают взрослые и знают дети
Знают маленькие и большие
Знают негры и бледнолицые
Краснокожие и голубые
Знают знают всякие гадости
Но не знают то что должен знать каждый:
Что если это я хожу и гажу
Если это ты ходишь и гадишь
Если если это все ходят и гадят
То это значит только то что мы - гады!

Вот не могу я определиться с отношением к книге. Не могу, и все тут. Местами – полный восторг: как же отлично пишет автор, как четко прорисовывает своих героев. Полотно каждого из трех романов представляет собой сложную мозаику из различных диалогов, отрывков, записок, газетных вырезок и историй из жизни и творчества легко узнаваемых (и не очень) современников и целого, доживающего «последние дни» уходящего типажа – творческого интеллигента конца 19 – начала 20 вв. А как я была удивлена, когда в книге, написанной в первой половине прошлого столетия, встретила нескольких своих знакомых, как, например, «сочинителя» (пусть «творящего» и не в художественном жанре), который тварит свои шыдэвры, перефразируя недавно прочитанное/услышанное, и не сомневается в уникальности и неповторимости своего таланта. А Иван Иванович Куку, утверждавшего:«в детстве меня чрезвычайно расстраивало, что у меня нос не такой, как у Гоголя, что я не хромаю, как Байрон, что я не страдаю разлитием желчи, как Ювенал»? Черт возьми, да таких Иванов Ивановичей среди моих знакомых наберется штук пять!

Да и образ эпохи автор изобразил просто отлично. Конечно, он отличается от того «рафинированного» пейзажа, который отображен в официальной литературе того времени, да, некоторые моменты вызвали во мне настоящее отторжение, неприятие (да как так-то?! Куда вы, дуры, идете пить в компании трех мужиков-то?!) или непонимание. Например, сначала я не понимала, зачем же герои третьего романа собирают все эти свои коллекции, и, главное, зачем автор так подробно описывает все это нам. Но потом я сообразила: а ведь товарищи-то чувствовали, что эпоха уходит, что времена меняются, и, пусть никто из них не мог бы сказать, будет ли грядущая эпоха лучше или хуже нынешней, но то, что все изменится, и настоящее больше не повторится, не вызывает никаких сомнений. Вот и пытаются члены секты коллекционеры ухватить за хвост умирающее время, вырвать, сохранить в своих коллекциях хоть какие-то воспоминания о нем. А смерть героя от чахотки – неминуемая финальная точка. И своего рода двойное предсказание.
А какие описания Петербурга и области! Я будто вновь прохожу по его улочкам. И даже если вы никогда не бывали в Питере, в процессе чтения описаний Вагинова у вас возникнет ощущение, что вы именно сейчас находитесь там, прогуливаетесь с героем того или иного романа. И в эти моменты я снова и снова влюблялась в автора, в его творчество, готова была бесконечно читать книгу.
Казалось бы, да что может быть лучше? Чего еще тебе надобно, старче? А случилось то, что больше всего меня огорчает в литературе: не успела я закончить книгу, как ее содержание стало «испаряться» из моей памяти, и для того, чтобы написать рецензию, мне было необходимо не единожды заглядывать в книгу. Конечно, вполне возможно дело в том, что сейчас мой мозг практически целиком и полностью днем и ночью работает над трудом моей жизни диссертацией, но право же: я в этом режиме живу уже второй месяц и без особого труда вспомню многие детали из книги, которую читала параллельно с Вагиновым, и даже из прочитанных в июне (исключение – ономастика Лагерлеф ).

Какая страшная жизнь, – подумал он.

- Какая скучная книга, - подумала я... С каким энтузиазмом я подходила к её чтению. Русская классика, интеллигенция, переходный период - всё это внушало глубокий интерес и надежду, что мне понравится. Но что-то у нас не срослось, не склеилось... И смотря на оценки других людей, прочитавших эти произведения, я задаюсь вопросом: что они там нашли или со мной что-то не так? Утешает лишь мысль, что на вкус и цвет... Или я просто не доросла ещё. Самое неприятное, что вроде бы и автор пишет местами очень даже хорошо, но как-то мимо. Не понятно о чём, для чего и какой в этом смысл. Напиши он небольшую повесть с яркими контрастами, а не растягивая всё это, может вышло бы намного лучше.

Герои, их характеры и поступки мне тоже не понравились. Какие-то они слишком картонные, марионеточные и в моей голове слились в нечто бесформенное, не имеющее смысла. Читая, я даже не могла их запомнить и практически не отличала друг от друга. Все они занимались одним и тем же, ничем не выделяясь. В первой части - "Козлиной песни" был неизвестный поэт, плюс ко всему каждый второй, если не первый считал себя поэтом и читал стихи направо и налево. Как их тут различить? Эти самые интеллигенты вели возвышенные разговоры о культуре, сами ничего из себя не представляя. Очень не хочется верить, что тогдашняя и современная интеллигенция на самом деле такая и есть - только слова и мысли, а по делу ничего. После прочтения этого романа я надеялась, что другие будут лучше, но мои ожидания не оправдались, к сожалению. В "Трудах и днях Свистонов" появился писатель, этот самый Свистонов. Но можно ли его так назвать? Писать-то он писал, только сам ничего не придумывал. Его героями служили реальные личности из окружения. Это ли писательский труд? Оговорюсь немного, да, он сочинял, жизни этих самых людей, тем самым портя чужие жизни. "Бамбочада" же послужила крахом всему: и интеллигенции, и писателям. Неужели это так и было? Да, я понимаю, что переход к новому периоду времени во многом повлиял, но ведь были в те времена писатели, художники, музыканты. Так что мне совсем не понятен такой финал. Что автор хотел этим показать? Что пришел конец хорошему времени и наступило что-то ужасное? Впрочем, я не смогла его понять на протяжении всех трех романов: к чему он вел.

Также в плюс не сыграло то, что прочитав романы, они выветрились из головы, как летний ветерок. Не знаю, что так повлияло на мою память, но прочитанное совершенно не хотело откладываться в голове. Уже через пару глав, я забывала о чем было в начале и всячески откладывала чтение книг, занимая себя другими делами. К произведениям совершенно не хотелось возвращаться, не хотелось погружаться, жизнь жизнью героев или хотя бы стать сторонним наблюдателем.

Единственный плюс романов для меня - это прекрасные описания Петербурга. Так и хочется бросить всё и уехать туда прям сейчас. Надеюсь, что в скором времени моя мечта сбудется и я увижу этот чудесный город своими глазами, а не Константина Константиновича, с которым пока что нет желания знакомиться дальше...

У героев этой книги впереди оставалось совсем мало времени. Колесо истории прошлось по ним дважды. Сначала репрессии, последовавшие за убийством Кирова, а затем блокада почти уничтожили особый народец петербургских интеллигентов и чудаков. Немногие вернувшиеся в 1944 году писали, что город стал пустоватым.

Но тогда, в 1920-1930х годах они все были еще живы. И романы Константина Вагинова – удивительное свидетельство их жизни.
Прежде чем перейти к самим романам, еще немного необходимого отступления в историю. В обсуждаемой книге ни в коем случае не надо искать популярные сейчас «хруст французской булки», «гимназисток румяных» и прочую михалковщину. Описываемое поколение было совсем юным во время революции и приняло её. Сверхобразованность была еще старорежимной, но невыносимой ностальгии и активного противоборства с новой властью не было. Молодые люди просто жили в заросшем травой, голодном Петрограде и успели застать то потрясающе свободное время. Все было новым – порядки, искусство, язык. Вместе с тем была и жестокость, алогичность происходящего, воспетая Зощенко и Булгаковым разруха.

В один год с Вагиновым родился Владимир Набоков. Но в 1919 году он навсегда покинул Россию, а Вагинов ушёл в Красную армию. И если книги Набокова – это моментальный снимок его детства – высший свет, последние годы императорской России, то книги Вагинова – это застывшее время его молодости – богемная голодная среда, первые годы советской России.

Первый роман называется «Козлиная песнь». Герои живут в двух мирах – современном быте, выписанным с любовью коллекционера, и книжном мире, вмещающем все культуры, известные петербургскому интеллигенту начала века. За ежедневной возней, встречами, вечеринками, обедами, прогулками вырастает трагедия ничейности. Герои не нужны своему времени, они лишние. И они ищут того, кто спасет их от забвения, восстановит справедливость – это может быть только Автор.

Поразительные ощущения, мороз по коже – от того, как персонажи вдруг обращаются в пустоту:

По-моему, должен был бы появиться писатель, который воспел бы нас, наши чувства.

Победители всегда чернят побежденных и превращают – будь то боги, будь то люди – в чертей. Так было во всем времена, так будет и с нами. Превратят нас в чертей, превратят, как пить дать.

А Автор уже есть в книге – рассыпан и в призрачном юноше Филострате, и в неизвестном поэте. Автор отдал Ротикову свою страсть к коллекционированию, а Тептелкину – свою раздвоенность. Автор даже говорит от первого лица в главках-«Междусловиях», описывая, как он пишет этот роман… или создает целый мир?

В другом романе Свистунов называет литературу загробным миром. И вот автор создает тот берег Стикса с прозрачными тенями-персонажами.
Он вытаскивает их из ежедневной гадости, из случайности, из непонятости и презрения, он дарит им вечность.

Почему «Козлиная песнь» так называется? «Козлиная песнь» это буквальный перевод слова «трагедия». Античность постоянно звучит в романе. Вагинов сравнивает революцию 1917 года с произошедшим две тысячи лет назад переходом от античности к христианству. Пришло не плохое и не хорошее, а просто новое, и призракам прошлого остается только поспешить к Харону.

Тут мы подходим ко второму роману, «Труды и дни Свистонова». Кто этот Свистонов, почему вокруг него толпятся люди, чего они хотят? Почему он сам бежит за людьми, отбирает самые любопытные типажи, втирается им в доверие и ворует их жизни? Зачем ему мишура в виде газетных заголовков, нелепых вещиц и безвкусных этикеток? Свистонов – писатель.

Он, как паук, плетет свою прозу из людей и фактов, и получается, говорят, просто замечательно. Но правдиво ли это искусство? Есть ли в нем жизнь, или это просто бездушная виртуозная игра? Вопрос остается открытым, а искусство мстит и выпивает самого Свистонова, превращая его в свист пустоты.

Третий роман, «Бамбочада», на мой взгляд, самый страшный. Он об окончательной смерти. В центре книги – кружок чудаков, коллекционеров ерунды. Они хотят сохранить прошлое хотя бы фантиками, рецептами или досужими слухами. Но приходит болезнь и уничтожает главного героя, Евгения – веселого франта и немного проходимца.

Пронзительные описания Царского/Детского села, где находился санаторий для туберкулезных больных. Вы бывали там вне туристического сезона, когда там никого не должно там быть? Я была – и это действительно так же потусторонне, как описал Вагинов. Детское село рифмуется с заброшенным непарадным Петергофом из «Козлиной песни». Вообще, Петербург и предместья у Вагинова описаны так, что можно с книжкой в руке проходить маршруты его героев.

Глухое отчаяние умирания, пронизывающее все три романа, достигает в «Бамбочаде» самого громкого звучания.

Итак, три романа, которые можно выстроить так: поиск спасения в искусстве – искусство разрушает творца – неизбежная физическая смерть. Это всего лишь мой взгляд и далеко не единственное толкование, ведь проза Вагинова бесконечна.

***

Позволим себе небольшую горькую фантазию – что было, если бы Вагинов не умер от туберкулеза в 1934 году.

Его дар воплощать трагедии в обыденности, его всеобъемлющая, надмирная какая-то жалость могли оставить нам потрясающие по силе воздействия свидетельства о пустеющем Ленинграде 37-го года. Как в «Козлиной песне» слились бы и острая нежность, и отстраненность, и сиюминутность, и историчность.

Я боюсь, но всё же хочу представить себе его книгу о блокадном Ленинграде. Однажды он уже написал постапокалиптический Петроград, во второй раз это было бы уже нечто невыносимое и космическое. В блокаду погиб его брат с семьей…

И, самое страшное, его лагерная проза (а это, к сожалению, самый вероятный ход развития событий – его родители были арестованы). Представьте себе лиризм Окуджавы (тоже сын «врагов народа»), помноженный на нечеловеческое право говорить Шаламова.

Закончу эту тяжелую для меня рецензию строками Николая Заболоцкого. Он был товарищем Вагинова по кружку ОБЭРИУ и вышел в 1944 году из лагеря сломленным человеком.

В широких шляпах, длинных пиджаках,
С тетрадями своих стихотворений,
Давным-давно рассыпались вы в прах,
Как ветки облетевшие сирени.

Вы в той стране, где нет готовых форм,
Где все разъято, смешано, разбито,
Где вместо неба – лишь могильный холм
И неподвижна лунная орбита.