Горгий

ПОЛ: Значит, тот, кто убивает, кого сочтет нужным, и убивает по справедливости, кажется тебе жалким несчастливцем!
СОКРАТ: Нет, но и зависти он не вызывает.
ПОЛ: Разве ты не назвал его только что несчастным?
СОКРАТ: Того, кто убивает не по справедливости, друг, не только несчастным, но вдобавок и жалким, а того, кто справедливо, – недостойным зависти.

Не должно завидовать ни тем, кто не достоин зависти, ни тем, кто несчастен, но жалеть их.

Бывают в городе люди, которые поступают, как считают нужным, но большой силой не владеют и делают совсем не то, чего хотят.

СОКРАТ: Я утверждаю, Пол, что и ораторы, и тираны обладают в своих городах силою самою незначительной – повторяю тебе это еще раз. Ибо делают они, можно сказать, совсем не то, что хотят, – они делают то, что сочтут наилучшим.

СОКРАТ: По-моему, ораторы обладают самой ничтожною силою в своих городах.
ПОЛ: Как так? Разве они словно тираны, не убивают, кого захотят, не отнимают имущество, не изгоняют из города, кого сочтут нужным?

ПОЛ: Красноречие – это, по-твоему, угодничество?
СОКРАТ: Нет, я сказал: только часть угодничества.

ГОРГИЙ: Растолкуй лучше мне, что это значит: красноречие – призрак одной из частей государственного искусства?

СОКРАТ: Красноречие, по моему мнению, – это призрак одной из частей государственного искусства.
ПОЛ: И дальше что? Прекрасным ты его считаешь или безобразным?
СОКРАТ: Безобразным. Всякое зло я зову безобразным.

СОКРАТ: То, что я называю красноречием, – это часть дела, которое прекрасным никак не назовешь... Это занятие, чуждое искусству, но требующее души догадливой, дерзкой и наделенной природным даром обращения с людьми. Суть этого занятия я зову угодничеством. Оно складывается из многих частей... Впрочем, искусством оно только кажется; по-моему, это не искусство, но навык и сноровка.

Нет для человека зла опаснее, чем ложное мнение.

СОКРАТ: Кажется ли тебе, что это одно и то же – «узнать» и «поверить», «знание» и «вера» – или же что они как-то отличны?
ГОРГИЙ: Я думаю, Сократ, что отличны.
СОКРАТ: Правильно думаешь, и вот тебе доказательство. Если бы тебя спросили: «Бывает ли, Горгий, вера истинной и ложной?» – ты бы, я полагаю, ответил, что бывает.
ГОРГИЙ: Да.
СОКРАТ: Ну, а знание? Может оно быть истинным и ложным?
ГОРГИЙ: Никоим образом!
СОКРАТ: Стало быть, ясно, что это не одно и то же.

СОКРАТ: Значит, красноречие – это мастер убеждения, внушающего веру в справедливое и несправедливое, а не поучающего, что справедливо, а что нет.
ГОРГИЙ: Так оно и есть.
СОКРАТ: Значит, оратор в судах и других сборищах не поучает, что справедливо, а что нет, но лишь внушает веру, и только.

ПОЛ: Люди владеют многими искусствами, искусно открытыми в опыте. Ты опытен – и дни твои направляет искусство, неопытен – и они катятся по прихоти случая. Меж всеми этими искусствами разные люди избирают разное в разных целях, но лучшие избирают лучшее.

Я бы не изумился, если бы Эврипид оказался прав, говоря:

Кто скажет, кто решит, не смерть ли наша жизнь,
Не жизнь ли — смерть?

Может быть, на самом деле мы мертвые?

Но к красноречию, Сократ, надо относиться так же, как ко всякому прочему средству состязания. Ведь и другие средства состязания не обязательно обращать против всех людей подряд по той лишь причине, что ты выучился кулачному бою, борьбе, обращению с оружием, став сильнее и друзей, и врагов, — не обязательно по этой причине бить друзей, увечить их и убивать.