Рецензия на книгу

• 

  Inku

  8 ноября 2017

  Лев Успенский – автор «Слова о словах», книги, которая наряду с «Живым как жизнь» Чуковского и «Словом живым и мертвым» Галь входит в большую тройку книг о русском языке. Все они были написаны более полувека назад, но до сих пор ничего лучше наш лингвистический научпоп предложить не может.

  Для меня Успенский был автором одной, пусть и замечательной, книги: как-то не интересовалась я ни его жизнью, ни другими работами. И я, похоже, не одинока: на Лайвлибе у «Записок» всего девятнадцать читателей, что досадно.

  Главный герой «Записок» – Петербург-Петроград-Ленинград. Это не «моя жизнь в искусстве» (читай – в городе) и даже не история города, это бесконечное признание в любви.

  
  Сколько написано, наговорено, напето по Петербург серо-дымного, мясно-красного, туманно-фантастического, трагедийно-жуткого... как только не называли его: и каменным Вавилоном, и столицей гнилых лихорадок, и туберкулёзной резиденцией русско-немецкой вельможной скуки... Его рисовали чиновным, чванным, надутым городом превосходительных сухарей, больницей, мертвецкой... И видели его таким. А мне всю жизнь было свойственно преимущественно иное - пушкинское, светлое, торжественное, жизнерадостное и озарённое - восприятие его. Не знаю, как вам, мне мой город - Петербург ли, Ленинград ли - величавый и родной, строгий и ласковый, до боли прекрасный.

  Не пугайтесь, таких поэтических отступлений совсем мало, а вот рассказов о городе, подробностей быта, занятных историй – множество.

  Первая треть книги – о дореволюционном Петербурге глазами маленького мальчика: фонари, трамваи, звуки, запахи… А еще о удивительных родителях, прогулках по задворкам Финляндского вокзала и первых полетах на Комендантском аэродроме.

  
  Вы видите тряпку. На тряпке – городская свирепая пыль. Мышыно-серые, угольно-черные, темно-коричневые пятна <…> А когда мне было десять, и пятнадцать, и семнадцать лет и когда летом в доме открывали форточки, а час спустя я подходил к роялю или зеркальному трюмо со столиком, - их лаковая поверхность была тоже покрыта хорошим слоем пыли. Но какой? Нежной, канареечно-желтой. И если бы вы подвергли ту пыль химическому анализу, вы бы обнаружили, что на 90 процентов она состоит из органического вещества. Из растертого в тончайший порошок обычного конского навоза.
  

  Откуда в городе брался навоз в таких количествах – читайте сами.

  Следующая большая тема – семнадцатый год. Занятное совпадение: о том, как он семнадцатилетним юношей-гимназистом бродил по центру Петрограда в ночь 25 октября, стараясь увидеть как можно больше, и чуть не оглох от выстрела – того самого – «Авроры», я читала как раз 7 ноября. Впрочем, гораздо большее впечатление на меня произвели главы, описывающие Февральскую революцию. Об этом периоде я читала много, и мемуаров, и исследований, но по-настоящему прочувствовать дух тех дней получилось только сейчас, у Успенского.

  Дальше – хронологический провал, пара обмолвок об участии в Гражданской войне, но ни о двадцатых, ни о тридцатых годах ни слова, за исключением коротенькой главы о знаменитом Государственном институте истории искусств и уморительного рассказа о первом опыте в беллетристике.

  Война, блокада – это записки уже не «старого петербуржца», а военного корреспондента. Да, написаны они советским человеком, для которого «Октябрь» и «Революция» – всегда с заглавной буквы. Да, это не «Записки блокадного человека» Гинзбург. Да, современного человека может покоробить пафос и то, что из нашего далека кажется пропагандистскими штампами. А все равно – фальши нет. Можно не соглашаться, можно ухмыляться, вот только в отсутствии искренности не обвинишь.

  И снова провал во времени. Последние главы – о Ленинграде семидесятых, с мигрирующими по городу скульптурами, львами и сфинксами, вопросами топонимики и проблемами новых кварталов. Читаешь – как будто о сегодняшнем Мурине или Оккервиле (хотя на самом деле о Сосновке и Веселом поселке).

  Я еще застала, самым краешком, ту цивилизацию, последние остатки дореволюционно-профессорского мира. Не Успенского, ученика Щербы, разумеется, но учеников их учеников. Энциклопедизм, непоказное уважение, добродушная самоирония, и речь, плавная, продуманная, именно с такими, как у Успенского, интонациями – мы совсем другие. Читаешь и вспоминаешь их тогдашних.

  ***

  Перечитала написанное. Какой-то сиропный отзыв получился. Вот что значит полное погружение в другую эпоху, когда можно было не прятаться за сарказм и не бояться высокого штиля.

  13 понравилось

  0

  1,7K