Рецензия на книгу

• 

  Olga_Nebel

  4 марта 2026

  ...Не сложилось у меня с Водолазкиным...

  ...думала я, пока не начала читать «Лавр».

  
  Но ведь там предел обитаемого пространства, сказал Флеккиа-старший. Зачем ты туда поедешь?
  На пределе пространства, ответил Аброджо, я, может быть, узнаю нечто о пределе времени.

  Я счастливый человек. У меня есть возможность выходить за пределы собственных представлений о книгах. Часто мои отзывы начинаются со слов «если бы не книжный клуб, я бы никогда...»

  Я не собиралась читать «Лавр».

  С Водолазкиным действительно не сложилось — в своё время меня не сильно впечатлил «Авиатор».

  Почему я ждала от «Лавра» чего-то тяжеловесного?

  «Лавр» оказался ещё одной книгой о течении времени (и отправляется в копилку любимых).

  «Лавр» — псевдоисторический роман, который имитирует жизнеописание святого. Коммуникация со святыми — значимый аспект моего ценностного поля; тут можно было бы сказать, что получилась псевдо-коммуникация с вымышленным персонажем; это отличает чтение текста «Лавра» от чтения жития настоящего святого, конечно. И всё же язык не поворачивается говорить о «псевдо». Это были настоящие — глубокие — эмоции.

  Чем «Лавр» хорош?

  Во-первых, изумительной работой с языком. Архаика не утомляет, она уместна (а я человек, который заранее боялся русского средневековья).

  Во-вторых, когда читатель уже расслаблен, согрет плавненьким и нежным дыханием текста, автор начинает (аккуратно и тоже очень нежно) скользить по линии времени от прошлого к будущему и обратно. Когда итальянский юноша из семьи виноделов (Пьемонтских, что меня собенно тронуло) в своих видениях перемещается в Псков 50-70х годов прошлого века, со мной происходит катарсис.

  И язык меняется.

  
  Александра пожала плечами.
  Строев пытался увидеть их — всех троих, в окне, в желтом электрическом свете — мысленным взором с улицы. А может быть, даже взором из Ленинграда. Он уже сейчас знал, что будет тосковать по этой кухне, по автомобилю Победа у окна, булыжной мостовой и невидимой скрипке Пархоменко. Он уже рассматривал их, сидящих, как дорогую фотографию, и оконная рама была ее рамой, и свет люстры заливал ее желтизной времени. Почему я (думал Строев) тоскую заранее, предопределяя события и обгоняя время? И как это я всегда знаю наперед, что буду тосковать? Что же рождает во мне это щемящее чувство?

  Ностальгия по настоящему, которое неминуемо станет прошлым — моя тема.

  В-третьих, это рассказ о целителе, и он любопытен описанием средневековых методов врачевания. Со всех точек зрения — с лингвистической, исторической, медицинской.
  

  В-четвёртых, это захватывающее роуд-муви! Я прочитала первые страниц тридцать нехотя, втягиваясь, потому что «надо», а следующие сутки лежала на диване, не в силах оторваться от текста ни на минуту! Францисканец Гуго с ослом, необходимым монаху для смирения, — мой краш. На горном перевале я плакала.

  В-пятых, я нашла в этой книге референсы любимых текстов.

  - Отзвуки «Слепоты» Сарамаго (и вообще, стилистики Сарамаго без явной атрибуции диалогов — обожаю). Очень страшна сцена родов Устины — и очень явно движение от смерти к жизни, от тьмы — к свету во всём последующем полотне текста.

  
  Отчего ты плачешь, Амвросие?
  Я плачу от радости.
  Амвросий безмолвно поворачивается к волку. Волк слизывает его слезы.

  - Тут есть для меня напевы из «Храни её» Жан-Батист Андреа. Всего лишь совпадение, но.

  
  Настал день, когда Амброджо понял, что готов отправиться на Русь. Последним, что от него услышали флорентийцы, оказалось предсказание страшного наводнения, которому суждено было обрушиться на город 4 ноября 1966 года. Призывая горожан к бдительности, Амброджо указал, что река Арно выйдет из берегов и на улицы хлынет масса воды объемом 350000000 куб. м. Впоследствии Флоренция забыла об этом предсказании, как забыла она и о самом предсказателе.

  - Течение времени, нелинейность времени — это и «Времеубежище» Георги Господинова, одна из самых красивых книг моего 2024-го.

  
  Что общего между мною и светловолосым мальчиком из Рукиной слободки? Память? Но чем дольше я живу, тем больше мои воспоминания кажутся мне выдумкой. Я перестаю им верить, и оттого они не в силах связать меня с теми, кто в разное время был мной. Жизнь напоминает мозаику и рассыпается на части.
  Быть мозаикой – еще не значит рассыпаться на части, ответил старец Иннокентий. Это только вблизи кажется, что у каждого отдельного камешка нет связи с другими. В каждом из них есть, Лавре, что-то более важное: устремленность к тому, кто глядит издалека. К тому, кто способен охватить все камешки разом. Именно он собирает их своим взглядом. Так, Лавре, и в твоей жизни. Ты растворил себя в Боге. Ты нарушил единство своей жизни, отказался от своего имени и от самой личности. Но и в мозаике жизни твоей есть то, что объединяет все отдельные ее части, – это устремленность к Нему. В Нем они вновь соберутся.

  Я боялась «Лавра» как тяжеловесной и «чересчур православной» книги; я встретилась с кусочком души. С книгой не хотелось расставаться. Это примиряющий текст; мне кажется, он ляжет на душу человека любой конфессии, любого мировоззрения в принципе, потому что в этом тексте — живая правда.

  У автора потрясающее чувство юмора. И ненормативный русский язык здесь тоже есть. Любой русский, понимаете? Это удивительный текст об эволюции языка — в том числе — но время нелинейно, поэтому мы скачем из прошлого в будущее и обратно; голова немного кружится, но в целом мы — я — в безоговорочном восторге.

  
  Ты в нашей земле уже год и восемь месяцев, отвечает купец Аверкий, а так ничего в ней и не понял.
  А сами вы ее понимаете, спрашивает Зигфрид.
  Мы? Кузнец задумывается и смотрит на Зигфрида. Сами мы ее, конечно, тоже не понимаем.

  
  

  27 понравилось

  0

  1K