Отзывы о книге Красная трава
gaudeamu7igitur5 ноября 2015Тяготение к преобладанию формы над содержанием поглотило западную литературу прошлого столетия. Мощной волной снесены каноны изящной словестности. Эпатаж, самовыражение, надуманность — вот три главенствующих слова. Липкие фразочки, сдобренные порцией сексуальной свободы, нашептывают неизбежный триумф. Это должно было случиться. Взрыв. Последствия пожинают последующие поколения.
Виан специфичен. Он не для всех и не про всех. Главное его достижение — стиль. «Жизнь была необходимостью» для его героини Лиль, точно так же, как необходимостью была именно такая подача текста. Самобытно. Но смотреть без сожаления нельзя. В тине выверенных авторских сюрреалистических описаний проваливаются идеи, которые он пытается донести. Или наоборот, идеи слишком выпячиваются, навязываются, что впору браться за словобойку. Не создается чувство органичности. Быть может, ограниченности.
Бросается в глаза нелепая засоренность текста, не способствующая ничему, кроме как интеллектуальному заигрыванию. «Краснорожие верзилы, которые на языке, не справляющемся с буквой "р", превращались в индейцев из редкого племени везилов» — звучит тошнотворно. И ни капли не остроумно. Это бич виановской «Красной травы».
Затем стоит пройтись катком по образам. Хмельмая удалась, удивительно. С остальным ничего примечательного. Всего лишь угольные наброски, которые смоет фиктивный дождик. Во взаимодействии друг с другом, обособленном от остального мира, они надуманны, натянуты. На их месте могли оказаться и другие.
Абсурдный. Отталкивающий. Но имеет место быть.
7 понравилось124
Комментарии 1
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Создалось подобное впечатление от Виана: он не вызывает ни капли любви к себе, он злой и жестокий, но критически индивидуальный, самостоятельный — нельзя вычеркнуть его из списков, не ознакомиться, не обдумать.
Поразительно, насколько он масскультурен и оригинален одновременно: прочитав его «собственные» и коммерческие книги под псевдонимом Салливана, я пришла к выводу, что он масскультурой своего времени и агрессией 20-го века был отравлен, изъязвлен, подчинен — может быть, это и есть причина стремления к нарочитому своеобразию мертвой формы вопреки смыслу. Душа писателя, мне кажется, была несчастна и смутна — в его книгах мало осознания, много реакции на стимулы столетия. Но этим же он интересен: застывший перформанс остроумной и язвительной жертвы века.