Отзывы о книге Осьминог
KseniyaGoryunova31 мая 2022Япония «посредине»
«Осьминог» – роман Анаит Григорян – это Япония «посреди». Япония, как бы повисшая в безвоздушном пространстве между двумя культурами – американской и собственной, старинной, глубинной. В этом смысле роман чем-то схож с мангой (написанной не картинками, а текстом), и, как, собственно, и сам жанр манги, беспощадно точно обнажает суть этого «посреди». Его герои живут по вполне европейским правилам и нормам, но одновременно погружены в стихию древних поверий и суеверий, утративших, впрочем, для самих японцев свой исконный смысл и превратившихся, как сама манга, в своеобразный индикационный «лейбл» Японии. С «мангой» роман роднит и принцип монтажа эпизодов, и прием переброса точек зрения из одного места событий в другое с существенными, подчас, пропусками в логике и мотивациях поступков героев, которые восполняются позже, при завершении общей картины, и некоторая схематичность закрепленных за героями «амплуа», и предельная графичность, лаконичность изображения-повествования. При этом, в отличие от манги, сам сюжет в романе не является «лихо закрученным», а развивается неспешно, подчиняясь своей собственной логике и реализуясь, в основном, в длительных диалогах действующих лиц. Повествование строится как бы от лица главного героя Александра, хотя формально действие излагается от третьего, то есть, авторского лица. Все события, происходящие на крохотном затерянном островке Химакадзима, мы видим как бы глазами русского, потерявшего работу по окончании контракта и застрявшего в Японии, взглядом европейца, не понимающего, что проникнуть вглубь древнего японского сознания теперь практически невозможно – настолько оно непоправимо размыто современной «цивилизационной» прививкой. Невозможно до тех пор, пока оно «не даст себя знать», не «проглянет» сквозь лоск и фальшь американизированной Японии. Именно в силу того, что в романе автором интуитивно заложено это точно подмеченное противостояние глубинной японской культуры с современностью, в нем содержится крайне интересный (к сожалению, местами не до конца «дожатый») конфликт. И именно он, а не плавное развитие сюжета, заставляет внимательного читателя дойти до самого конца повествования. Конфликт этот реализовывается автором через систему знаков и символов, которые щедро рассыпаны по всему повествованию, имеют свою логику развития и составляют, поэтому, как бы роман в романе. Не даром автор дает так много ссылок и сносок, словно стараясь подсказать читателю, что читать текст «в лоб» – это значительно потерять в восприятии. Долгое время эти два «сюжета» – видимый, где герои ходят, разговаривают, сидят в ресторане, общаются друг с другом, и тот, подспудный, мало ощутимый, но неумолимо накапливающий свой потенциал, как бы и не пересекаются друг с другом, идя, развиваясь параллельно. Но в какой-то момент – и это, бесспорно, заслуга авторского воображения! – они сливаются и получают достаточно мощную реализацию, которая отражена в романе в сцене прихода и разгула тайфуна. Но, чтобы осознать смысл и красоту этого кульминационного «взрыва» обоих пластов текста, следует разобраться, кто же участвует в сторонах заложенного в повествование конфликта, и в чем «тема» этого непримиримого противостояния. «Осьминог» – роман густонаселенный. Наряду со «сквозными» героями, в нем много возникающих «на минутку», рассказывающих свою историю-притчу – коих в романе совершенно не случайно огромное количество! – персонажей, и вновь исчезающих из читательского поля зрения. Основа видимого сюжета – это истории любви самого «русского» Александра, его японской любовницы Изуми, в чьем доме он снимает комнату, «любовная» пара местного «авторитета» Игараси-сана (Акио) и приехавшей из Токио красавицы-студентки Томоко Ясуды, прибывшего вслед за Александром на остров сотрудника банка Рюноскэ Такизавы, который беспрестанно вспоминает свою невесту Ёрико, двух барышень не слишком строгих правил поведения, и – многочисленных жителей острова, соседей, повара ресторана, детей, рыбаков, и так далее. К персонажам смело можно отнести и тех, кто не живет в данный момент на этом острове (начальники и клерки японских банков, например), настолько реалистично рассказывают о них действующие лица. Особняком стоит загадочная фигура официанта Кисё, который обязательно последовательно сталкивается со всеми персонажами и участвует практически во всех их приключениях. И весь этот огромный многоликий мир, давно живущий вполне европейской жизнью, наполненной офисной суетой днем, и времяпрепровождением в баре вечером, охвачен неким эротическим мороком, который ошибочно принимает за любовь. О любви тут много говорят, кто-то – цинично, хвастая своими похабными приключениями или посмеиваясь над своими знакомыми, кто-то с придыханием, кто-то – с тоской. Тема любви – сквозная в рассказах жителей острова, в разговорах в ресторане. Однако, она имеет какой-то странный оттенок. Складывается впечатление, что вся любовь, которая «доступна» персонажам, или, напротив, они о ней только мечтают, – какая-то выхолощенная, холодная, умозрительная, отстраненная, не живая. Начиная с взаимоотношений Александра с Изуми, с пары Игараси-сан (Акио) и Ясуда Томоко, и заканчивая горячечными рассказами Такизавы о своей Ёрико, – все это лишено главного: человеческой теплоты, привязанности, живого чувства. Все ищут этой любви, все ее обретают и все ею, словно бы, не удовлетворяются… О некоем живом чувстве, о готовности любить полноценно, страдая, мучаясь, жертвуя… можно говорить только в применении к Изуми (недаром символической «парой» к ней идет старое персиковое дерево, как символ чистоты и девственности, дерево, которое спасает жизнь Александру и Изуми во время тайфуна и погибает, ломается в его результате). Но, однако, ее горячая душа не находит адекватного ответа ни в сердце погибшего мужа, ни в душе Александра, который достаточно спокойно покидает Изуми после того, как спасет ее жизнь в разгуле стихии. Вот этой «темой» «охлажденной» цивилизацией любви видимый сюжетный уровень намертво связан со вторым, подспудным, развивающимся под внешним сюжетом. С первых же страниц автор погружает читателя во влажный и туманный мир маленького японского острова Химакадзима, к которому неумолимо приближается грозный тайфун. Стихию все ждут, о ней все говорят, под ее предваряющие дожди то и дело попадают герои, в ее склизкой водяной взвеси потеряются они, едва не погибнув, под его нарастающими шквальными ударами в конце повествования. Русский, надолго застрявший в этом маленьком провинциальном мирке, далеком от магистральных путей кипящей жизни японских больших городов, будет бродить по этим мутным, «предтайфунным» улицам, неизменно оказываясь у синтоистского святилища бога водной стихии Хатимана, которое в этом втором, до времени скрытом сюжете развития знаков и символов, само претендует на роль самостоятельного персонажа. И если с этой точки зрения, отсюда, из глубины этого «второго» сюжета нарастания разгула стихии смотреть на «первый» уровень романа, то и вырисовывается весьма интересная картина того самого «конфликта», который разрешается в момент разгула тайфуна. Самим своим названием роман задает ключ к пересечению сюжета и «сюжета» символики. Осьминог в романе напоминает о себе везде. Он сидит в аквариуме ресторана «Тако» (из объяснений автора следует, что это название в разных иероглифических написаниях также имеет отношение к осьминогу – либо как к рыбе, либо как к червю, что создает сложную и важную семантику любви-смерти) в ожидании своей участи быть приготовленным и съеденным. Осьминога на глазах у посетителей убивает повар для приготовления свежего блюда (Александр почему-то его не ест). Место убитого занимает новый – тот, что потом душит Александра, когда он, ценой немыслимых усилий, выпускает его обратно в море во время тайфуна. Герои, бродя по острову, все время запинаются об обломки глиняных ловушек для осьминогов и так далее… Нужно понимать, что с древности осьминог ассоциируется у японцев с эротикой, с темной стороной человеческой души. Не просто так фигурирует в романе и блюдо из осьминога – четкая отсылка к легенде о гейше Нарухико, которая превратила его в условный сигнал о возможности любовного уединения для своего любовника. Многочисленные произведения искусства Японии с древности эксплуатировали «темный» сексуальный аспект этого образа, обозначая, намекая на самые тайные, «развратные» стороны человеческих отношений (сюнга, альбомы «Весенних картинок», гравюры, рекламирующие куртизанок и проституток, сидящих на фоне аквариумов с осьминогами, что обозначало не просто банальный секс, а нечто изощренное). Одновременно в древних гравюрах и картинах осьминог часто изображался символом развивающегося, постоянно трансформирующегося человеческого подсознания. Осьминог в ловушке тоже имеет свою семантику: кратковременность бытия, эфемерность всего существующего, ведь всемогущий осьминог, ночью заползший в ловушку, уже утром станет блюдом на столе японца. Пришедшая в Японию западная культура выхолащивает из образа его сложную символичность, прочно «приклеивая» морского монстра к понятию «смерть». Именно на стыке древнего и современного значения и существует осьминог в романе, до конца раскрывая свою символичность в сцене разгула тайфуна. Природная мутная стихия, властелином которой и является осьминог, захлестнувшая жителей острова, безжалостно уничтожает тех, кто ею охвачен. В этом смысле сцена, когда Александр, подчиняясь безотчетному желанию остановить безумие стихии, вытаскивает тяжелого осьминога из разбитого аквариума и возвращает в море – бесспорная удача автора, ибо не просто иллюстрирует, но вскрывает саму суть происходящего. Владея этим символическим «ключом», мы обнаруживаем, что роман «населен» не только «видимыми» персонажами, которых мы перечислили. Оказывается, древние японские «поверья» и «сказки», профанируемые в сознании самих «цивилизованных» японцев, не просто живы, но и японский мир по-прежнему живет по их законам. В какой-то момент, срывая «цивилизационный лоск», берут свое законы бытия, познанные японцами с древности. Оказывается, что среди обычных людей по-прежнему живут кицунэ (хитрые лисы-обольстительницы, оборотни, – частично этот образ реализует официант Кисё). Никуда не делись юрэй – души, лишенные покоя, имеющие свойство проникать в мир живых. В романе это находящаяся в постоянной депрессии красавица-студентка из Токио – четкий признак этого дается автором: «ее лицо совсем скрылось за влажными прядями длинной челки». Рядом живут бакэ-нэко (оборотень смерти, выискивающий людей, как мышей, чтобы забрать их с собой) – это старая кошка, пережившая в святилище Хатимана прошлый тайфун, которую забирает потом с собой официант Кисё. Да и сам Кисё является синигами (появившийся в XIX веке в японской культуре образ смерти, очень популярный в современной манге) – персонифицированной смертью, кочующей с острова на остров и приходящей к тем, кому «пора»: «Ведь я столько раз говорил тебе, что ты должен изменить свою судьбу, и теперь, хотя мне совсем не хочется этого делать, я должен забрать тебя из мира живых» – речь одного из персонажей романа как нельзя более точно отражает его функцию. Примечательно, что смерть не трогает тех, кто (вспоминаем функцию осьминога – трансформация подсознания) не готов уйти в мир мертвых. Например, Кисё, уже изменивший свой облик, чтобы «войти» в чей-то другой жизненный сюжет, отказывается в аэропорту общаться с Александром. Сама связь «загадочного» официанта Кисё с древним божеством Японии Хатиманом, в святилище которого то и дело находит Кисё Александр, указывает на то, что официант действует как бы не «от своего лица», что он есть часть огромного невидимого мира той глубинной, настоящей Японии, которая никуда не делась, а лишь прикрыта, скрыта приметами новой цивилизации. «Расшифровывание» при чтении всего этого огромного мира значительно обогащает восприятие романа. Бесспорно, что полностью «пересказать» символику, переводя ее в словесный ряд – дело крайне неблагодарное, поскольку упрощает и делает плоским весь объем символа, воспринимаемого чувствами. Потому мы даем тут лишь «наводку», лишь намечаем путь, по которому сможет пройти внимательный читатель, если он хочет получить настоящее впечатление от романа «Осьминог».
Ёкай и самурай (художник Аотоси Мацуи). Сверхъестественный ужас в японской культуре сфокусирован не на каких-то потусторонних объектах, а на иррациональной модификации привычных форм. Скелет в белом саване, горящие глаза в темноте и жуткий вой на кладбище напугают японца значительно меньше, чем смятый бумажный фонарь или странные телевизионные помехи. Почвой для таких страхов служит простая (если не сказать примитивная) картина мира. Похожие «ужастики» о черной руке или белой простыне когда-то пользовались большим спросом в журнале «Огонек».
«Упавшему вниз камню известны многие вещи: насколько глубоко море и насколько бездонна любовь». Стихотворение японского буддийского поэта Симмин Сакамуры (Сакамура Симмин, 6.01.1909–11.12.2006). Можно перефразировать его следующим образом: «Как камень, не падавший на самое дно моря, не знает ничего о глубине воды, так никогда не опускавшееся в глубины печали сердце не знает ничего о любви».
Содержит спойлеры
4 понравилось149
Комментарии 1
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Спасибо за развернутую реценцию, интересно было дополнить картину восприятия после чтения. Немножко поправлю про наши реали:) Рассказы про чёрную руку и белую простынь никогда в "Огоньке" не печатались (это был взрослый журнал). Впервые повесть «Красная рука, черная простыня, зелёные пальцы» была напечатана частями в журнале "Пионер" в 1990 году. Застала то время, поэтому четко отложилось, нам даже на уроках внеклассного чтения учительница читала:)