Рецензия на книгу

• 

  countymayo

  15 января 2012

  Эпиграф стоило бы из Кавафиса, но в Кавафисе я не разбираюсь. Я вот в Кузмине разбираюсь немножко.
  Когда мне говорят: "Александрия",
  я вижу звезды над стихающим городом,
  пьяных матросов в темных кварталах,
  танцовщицу, пляшущую "осу",
  и слышу звук тамбурина и крики ссоры.
  Итак, под звуки тамбурина и оглушающие крики ссоры в Александрию возвращается господин Маунтолив, британский посол, умница, дипломат, наконец, просто красавец. Возвращается в ту землю, которая сделала его мужчиной, одиночкой и осквернителем законов гостеприимства. Возвращается.
  Возвращаемся и мы. Оборачиваемся на родной Содом, чтобы увидеть и узнать третьим образом – так вернувшиеся после долгой отлучки узнают в рябой старухе, укутанной в чадру, прежнюю возлюбленную. Отдельное, кстати, спасибо за экскурсию в семейство Хознани. Да… сильные характеры, свободолюбие, огромный дар… никто из них – ни Лейла, ни её несчастный муж, ни Нессим, ни Наруз, - на счастье не разменивались…
  Известно, что Лоренс Даррелл Англии не любил и не понимал, дразня безжалостно «Островом Пудингов». И вот парадокс – ему удалось изобразить Маунтолива, англичанина par excellence, и Англию в его воспоминаниях как самое прекрасное, что существует во Вселенной.
  Дубы возле ворот словно усыпаны были брильянтами; он вошел; с ветвей ближайшего дуба сорвались два жирных голубя и, оглушительно тарахтя крыльями, скрылись в тумане — как будто захлопнули разом тысячу книг. Он вздрогнул и улыбнулся. На выгуле, совсем рядом с домом, он заметил заячью лежку. Пробежался по ветвям деревьев ветер, осыпая с нервическим звоном сосульки, — будто разбили тысячу хрустальных бокалов. Он нащупал старый «йельский» ключ от автоматического замка и еще раз улыбнулся, повернув его в скважине, и шагнул через порог, в уютное тепло за дверью, полное не забытых еще запахов — абрикосов и старых книг, мастики и цветов; безошибочная тропка в тот мир, где остались «Петр Пахарь», и пони, и удочки, и альбом с марками. Он остановился прямо в холле и тихо окликнул ее. Мать сидела у огня в той же самой позе, в какой он оставил ее в прошлый раз, с книгою на коленях, и улыбалась.
  Поразительно Даррелл построил сюжет – на контрасте, на контрапункте между статикой и динамикой, между Европой и Азией. Олицетворение первой - элегантный и благодушный сэр Луис, чья шпага единственный раз побывала в переделке – сиамский король прищемил её дверцей лимузина. Он, кстати, и продаёт Маунтоливу мундир (продаёт мундир!), въедливо при этом торгуясь. Олицетворение второй - изуродованный и одухотворённый Наруз Хознани, полузверь-полупророк, чей бешеный кнут рассекает пополам летучих мышей, пустынных псов и рожи непокорных. Две диаметрально противоположных сцены – сэр Луис, выпив лишнего, гудит себе под нос хор из «Саула» и создаёт этим пением нежелательный прецедент, и Наруз, отпетая деревенщина, неуч, проповедует волю своего народа и своей религии, грубо взывая к Богу «Медад! Помощи!» Грубо говоря, Маунтоливу предстоит выбрать, где он и с кем он: с господами европейцами, которые мило улыбаются, кивают и дипломатично обходят мольбы о поддержке, или с грязными азиатскими… притесняемыми братьями во Христе? Он выберет.
  Русская девушка, на которой Маунтолив так и не женился, оскорбила его напоследок: «Ты всего-то навсего дипломат. У тебя нет ни убеждений, ни веры!» Точно так же цивилизованные Нессим и Жюстин жертвуют основой, смыслом своего существования ради сомнительного комфорта. Единственный момент, в котором цивилизация приносит пользу – это виньетка Амариля и добродетельной Семиры. Значит, всё-таки могут Запад и Восток сойти с мест навстречу друг другу?
  Вот сколько всего неожиданного случилось, пока Дарли изнывал от любви и/или невозможности выразить любовь на бумаге, а Бальтазар рассматривал в лупу муравьиную суету Города. Знаете, я боюсь открывать «Клеа». Неужели четвёртая часть – последняя, и Александрия кончится?

  35 понравилось

  5

  185