Я — гейша

Глава 3

Всю свою жизнь до этого дня я жила в маленьком покосившемся от времени деревянном домике, а нашу долину со всех сторон обступали высокие горы, через которые тяжело переваливались толстобрюхие дождевые тучи. Они задевали своим налитым выменем острые скалы и проливались на нашу деревню густыми парными дождями. И я знала, что забравшись на вершину первой горы, я увижу за ней бесконечную гряду новых и новых гор, покрытых густыми непроходимыми лесами. И от этого внутри меня всегда жило ощущение прозрачной, как утренний звенящий морозный воздух, свободы. Свободы, от которой, как и от глотка ледяного воздуха, перехватывало дыхание. И даже сидя в своём углу за застиранной выцветшей занавеской, я знала, что выйдя на крыльцо, я смогу улететь в это бескрайнее прозрачное небо, раскинувшее надо мной свои крылья.

Теперь я поселилась в огромном замке, увитом паутиной парадных коридоров и узких переходов, но я больше не могла по свой воле просто выйти на улицу и выпить этого холодного пьянящего воздуха. Я оказалась запертой суровой охраной и строгим распорядком нашего пансиона.

После моего знакомства с Гэллой Борисовной меня долго вели запутанной дорогой в другое крыло здания, где располагались жилые комнаты, и, подведя меня к массивной двери из тёмного дерева, моя провожатая отперла замок, впустив меня в довольно просторную комнату. В нерешительности я застыла на пороге, разглядывая её. Всё помещение вместило бы в себя, наверное, три моих деревенских дома, но по меркам нашего «пансиона мадам Гэллы», как мы позднее стали называть его между собой, это была одна из самых скромных спален для маленьких воспитанниц. В комнате было огромное – до самого потолка, витражное окно, укрытое полуспущенным веком бархатной бордовой портьеры. Стены были обклеены прелестными шёлковыми обоями в мелкий цветочек, а по периметру спальни стояли пять кованых узких кроваток, у каждой из которых примостилась своя деревянная с резьбой тумбочка с уютным ночником на ней.

Моя воспитательница прошла к одной из постелей и позвала меня за собой:

– Это будет твоё место, деточка, иди сюда. Как тебя зовут?

– Аюм, – опробовала я своё новое имя, подойдя к кровати и не зная дальше, что мне делать.

– У тебя очень красивое имя, Аюм, – ответила женщина, и я впервые рассмотрела её простое и плоское, как стакан киселя, лицо.

Мышиные волосы с проседью, коротко подстриженные, бесцветные глаза и сухие поджатые губы, тонкие выщипанные брови и заученная участливость в манерах сливались в одно целое с её шерстяным коричневым прямым платьем с длинными рукавами, толстыми телесными колготами и плоскими туфлями, словно она была больше предметом мебели, чем человеком. А женщина тем временем начала вводный инструктаж:

– Меня зовут Валентина Сергеевна, и я буду вашей нянечкой. Это твоя кровать, Аюм, ты должна её будешь застилать каждое утро сама, договорились? – провела она ладонью по набивному покрывалу в тон цветочным обоям. Я молча кивнула в ответ. – Если я найду хоть одну складочку и морщинку на покрывале, то ты будешь наказана, хорошо? – снова мой послушный кивок. – Покрывало надо на ночь снимать с кровати, аккуратно сворачивать, и убирать вот в этот шкаф, – подошла она к большому широкому деревянному гардеробу, занимавшему почти полностью полстены, распахнув в нём гигантские, как городские ворота, дверцы.

– Смотри, в шкафу есть отделения, – ткнула Валентина Сергеевна в деревянное нутро. – Для каждой воспитанницы – свой собственный отсек, как будто шкафчик в шкафчике, – попыталась она пошутить с кривым подобием улыбки, но в её исполнении это вышло так же грустно и уныло, как скрип открываемой чердачной двери. – Вот это отделение будет только твоим, видишь? – продемонстрировал она мне мой маленький кусочек собственности со штангой и полками. – Вот здесь будет висеть твоя одежда: повседневные платья и выходной костюмчик, – на вешалках висели три тёмно-серых платья, и отдельно, сдвинутый вбок, словно подчёркивая свою исключительность – комплект из короткой юбочки в шотландскую клетку и белой блузки. – Платье ты должна менять каждые два дня, а выходной костюмчик мы будет одевать только по воскресеньям и по праздникам, когда тебе скажут, договорились? – продолжала она монотонным голосом перечислять бесконечный свод правил. – На твоей одежде не должно быть ни пятнышка, и если ты её испортишь, то будешь наказана, хорошо? – я только молча кивала в ответ, боясь спросить про суть наказания.

Потом Валентина Сергеевна спустилась на уровень ниже, представив моему взору маленькие чёрные туфельки на плоском квадратном каблучке:

– Это твоя обувь, ты её должна тщательно чистить, и если я увижу на ней грязь и разводы, то за это ты тоже будешь наказана. На этих полках, – начала она выдвигать деревянные ящички, – в первой – твои трусики и маечки, которые надо менять каждый день. Во второй – гольфы и колготки, и в третьей – твоя ночная рубашка на неделю.

Я стояла притихшая, запоминая весь этот распорядок: раньше мне не приходилось менять каждый день бельё, носки, или ночную рубашку. Вся моя одежда в деревне сменялась по мере загрязнения, что обычно занимало у нее несколько недель, а носки я носила до того момента, когда из-за дыр их уже не было смысле носить дальше. Что касается системы наказаний, то у моей вечно полупьяной матери Катычи все подзатыльники и пощечины были случайными и бессистемными, отчего я никогда не могла быть уверена, что не получу очередную порцию колотушек просто под плохое настроение. Глядя на серое лицо Валентины Сергеевны я понимала, что хотя она и говорит ровным спокойным голосом, её виды наказаний могли быть страшнее и гораздо изощрённее тех, к которым я привыкла.

– Ты всё поняла, Аюм? – высоким надрывным голосом подытожила она, словно хотела вбить мне эти правила в мозги.

– Да, Валентина Сергеевна, – тихо ответила я, уперев свой взгляд в деревянно-глянцевый, как обожжённый леденец, пол.

– Хорошо. Очень хорошо, – сладострастно повторила нянечка, и повела меня дальше знакомить с новым домом. – Вот здесь у нас находится туалетная комната, – распахнула она маленькую, обитую обоями дверцу, и я очутилась в сверкающей плиткой ванной, где в одном углу стояла белоснежная огромная ванна на ножках, а в другом – переливался снежным боком унитаз. – Ты умеешь пользоваться унитазом? – задала мне Валентина Сергеевна справедливый вопрос, и я, испуганно глядя на неё снизу вверх, пролепетала одеревеневшими губами:

– Нет…

– Ну что же, этого стоило ожидать, – явно не в первый раз столкнулась с подобной ситуацией нянечка, и удовлетворённо продолжила, словно только и ждала этого момента. – Итак, здесь всё просто: сначала мы высоко-высоко задираем свою юбочку, – и к моему изумлению, встав перед унитазом, она стала поднимать подол своего платья, пока я не разглядела её исподнее, перетянутое резинкой дешёвых колгот. – Потом мы стягиваем с себя трусики, – и Валентина Сергеевна спустила вниз свои хлопковые объемные трусы, продемонстрировав мне застиранную серую ластовицу и неравномерно заросший клочками волос с проседью лобок. И пока я молча продолжала смотреть на её жалкий взъерошенный куст, она, взгромоздившись своими увесистыми дряблыми ягодицами на деревянный полированный ободок, с явным наслаждением помочилась в крошечный детский унитаз, прикрыв глаза и тяжело дыша. – Вот так, – через несколько минут закончила она своё обучение, мутным взглядом уставившись на меня, словно пытаясь вспомнить, кто я такая. – Теперь открываем маленький кранчик, – и тут я увидела небольшой рычаг в стене, – совсем несильно, чтобы напор воды был небольшим, и смываем всю гадость, – Валентина Сергеевна даже привстала, чтобы я смогла разглядеть хрустальную журчащую струйку у неё между ног. – Затем берём и отрываем кусочек туалетной бумажки от рулона, – протянула свою всю в артритных узлах руку к латунному штырьку, – и аккуратно вытираем оставшиеся капельки, – и её ладонь уткнулась в норку между её разомкнутыми ляжками, а из полуоткрывшегося рыбьего рта вырвался последний тихий, с пристаныванием, вздох. Легкая судорога коротким замыканием передёрнула порозовевшее лицо нянечки, после чего смятая бумажка с тёмно-жёлтыми пятнышками полетела в унитаз. – Ну вот, – удовлетворенно произнесла Валентина Сергеевна, дёргая за гладкую латунную грушу на конце цепочки, – а теперь смываем, вот так!

– То же самое мы делаем, если хотим кака, – неожиданно стыдливо обозначила нянечка поход в туалет по большой нужде. – Так же задираем платьишко, снимаем трусики, – и я уже мысленно представила, как Валентина Сергеевна начнёт мне показывать весь процесс с самого начала, но на этот раз она ограничилась устным рассказом. – Делаем всё то же самое, только в конце очень-очень тщательно моем попку. Грязные попки будут наказаны, договорились? – произнесла она в предвкушении грядущих наказаний. – А теперь самое главное: в течение дня сидеть на кроватках строго воспрещается! Можно сидеть на стульчиках, в креслах или стоять! – назидательно закончила нянечка моё первое знакомство с новым домом. – Ты можешь пока переодеться в обычное платье. Душ принимают только вечером перед сном, я сама тебя вымою сегодня в первый раз, чтобы показать, как здесь всё работает, – на прощание дала мне указания Валентина Сергеевна перед тем, как закрыть за собой дверь, повернув в ней два раза ключ в замке.

Оставшись одна в сумеречной комнате, я подошла к высокому стрельчатому витражному окну и нашла в нём маленький кусочек бесцветной стеклянной мозаики, чтобы посмотреть на неизменённый чужим цветом мир. За окном сгущалось молоко сумерек, садовники закончили свою работу, и деревья с кустарниками чернели тёмными неясными кляксами в унылом осеннем саду. Тогда я попробовала посмотреть на улицу через жёлтый кусочек витража, и мир вдруг охватила ядерная катастрофа. Через красный всё вдруг запылало пожарами, а зелёный погрузил парк на дно океана. Перепробовав все цвета, я пришла к заключению, что прозрачное стекло если и не украшает действительность, то хотя бы не делает её более зловещей.

Помня о неминуемом наказании и боясь лишний раз дотронуться до чего бы то ни было в этой чудовищно-огромной спальне, я дошла до гигантского гардероба и с усилием отворила массивную дверь, где сняла с вешалки серое платье, взяла с полки трусики, маечку и белоснежные гольфы. Всё еще опасаясь садиться на покрывало, я осторожно сняла с себя всю свою одежду, и, не зная куда её положить, после недолгих размышлений скомкала и засунула её под свою кровать. Затем я надела простое хлопковое белье, ещё пахнущее паром и утюгом, натянула до колен гольфы и нырнула в горловину оказавшегося необыкновенно лёгким и мягким на ощупь платья. Заметив сбоку от шкафа поблескивающее бронзовой рамкой зеркало в полный рост, я заглянула в него и увидела в нём маленькую незнакомую девочку в ладно сидящем на ней платьице чуть выше колен с глухим воротом, из-под подола которого торчали две тоненькие белые ножки-березки. Вспомнив об обуви, я вернулась к шкафу, чтобы достать из его недр мягкие чёрные туфельки, надев которые я почувствовала, что они были сшиты словно специально под мою тонкую узкую ступню. Белоснежная кожа на лице белела фарфоровой чашечкой, а тёмно-синие глаза сияли ещё больше двумя драгоценными камнями на её фоне. Чёрные эбеновые волосы распадались на проборе на два воронова крыла и свободно падали ниже лопаток.

В двери раздался характерный щелчок, и она распахнулась, чтобы впустить в чрево комнаты ещё одну зачарованную принцессу: белокурая и румяная, она невесомым ангелочком вплыла внутрь, а за ней тяжёлой чеканящей походкой проследовала Валентина Сергеевна, повторив ей примерно тот же самый монолог, что и мне. Я тихо и неподвижно стояла у своей кровати, и из долетающих обрывков разговора могла услышать, что девочку звали Софи, а судя по тому, что в туалетной комнате они с нянечкой были всего пару секунд, я сделала вывод, что новая воспитанница отлично умела пользоваться всеми благами цивилизации, включая биде. Дверь в очередной раз закрылась, оставив нас вдвоём с Софи, после чего она, явно более бойкая и смелая, сразу же подошла ко мне и, протягивая свою маленькую тонкую ручку, спросила:

– А у тебя какой браслет? – продемонстрировав мне яркий зелёный камушек на чёрном кожаном ремешке.

– У меня алмазный, – показала я ей свой. – А у тебя изумрудный?

– Да, изумрудный лучше, – заносчиво сказала Софи, и зачем-то, сама противореча себе, добавила: – Подумаешь, через неделю у меня уже будет алмазный! – и, отвернувшись от меня, пошла рыться в своём новом гардеробе. В отличие от меня угроза наказания её, видимо, не очень волновала, потому что, натянув на себя новую одежду, идентичную моей, она просто плюхнулась на свою кровать с ногами, безвозвратно смяв шёлковое цветочное покрывало.

Время в тот первый день в пансионе текло неравномерно тягуче, как наш башкирский мёд, и я не знаю, сколько на самом деле пересыпалось золотых монеток, отмеряющих минуты в часы, но с определённой периодичностью ключи в замке начинали мелодично позвякивать, как в игровом автомате, впуская внутрь ещё одного ребёнка, пока комната не наполнилась ими, как стеклянная банка разноцветными шариками. Каждый раз, услышав звук, Софи быстро вскакивала с кровати и подходила к окну, застывая там безмолвной куклой, пока наша надзирательница размещала очередную соседку. И когда ночь опрокинула чернила на грустный сад за окном, нас стало пятеро: я, ангелоподобная Софи, смуглоскулая шоколадно-медовая Руни с жемчужинкой на тонко вырезанном Создателем запястье, Маниджа с алмазом и бархатными густыми ресницами и худенькая узкобёдрая Карима с раскосыми стрелами зелёных глаз и пунцовыми вишенками сочных детских губ. Впустив в нашу обитую шёлком и цветами клетку последнюю птичку и в очередной раз ей всё рассказав, Валентина Сергеевна объявила:

– Через полчаса я вернусь за вами, чтобы отвести вас на ужин, к этому моменту все должны быть уже готовы и одеты, – и затворила за собой дверь.

Карима, к которой более других была обращена эта речь, молча, не обращая ни на кого внимания, прошла к нашему гардеробу, открыла его, блеснув изумрудом на запястье, и так же безмолвно прошла с вещами в туалетную комнату, чтобы выйти оттуда уже белогольфой школьницей с аккуратным каре до плеч.

Ровно через полчаса мы уже все следовали друг за дружкой по мягко освещённым коридорам и ведущим куда-то вниз лестницам за нашей нянечкой, пока нас не впустили в обклеенную белой молочной плиткой столовую с дешёвыми металлическими столами и деревянными скамейками. В помещении, кроме нас, были ещё стайки детей, которых я уже видела до этого: три группы по пять девочек, не считая нас, и, чуть поодаль, большой круглый стол, за которым сидело чуть больше десяти уже взрослых девушек. Все они были так же, как и мы, одеты в серую униформу, которая совсем не скрывала, а ещё больше подчёркивала их идеальные пропорции маленьких греческих богинь. Они, как одна, сидели с прямыми спинами, выложив свои изящные кисти на стол, все с длинными, убранными в узел на затылке волосами, но такими разными прекрасными чистыми лицами, которые словно освещали своим сиянием эту заурядную комнату. Среди всей компании выделялась одна девушка с яркими восточными чертами тонкого смуглого лица, но с очень грузной тяжёлой фигурой, растекающейся по стулу громоздкими рыхлыми бёдрами, обтянутыми всё той же неизменной тонкой шерстяной тканью. Их компания аккуратно и бесшумно что-то ела из простых белых тарелок, неспешно поднося ложки к изящным излучинам своих прелестных, как ночные бабочки, ротиков. И у каждой на круглой косточке запястья переливался маленький драгоценный камушек.

– Девочки, вы будете сидеть здесь, – провела нас Валентина Сергеевна к обитому железом, как в моей школьной столовой, столику, на котором уже были расставлены пять приборов. – Каждая из вас должна выбрать место, которое нельзя будет больше менять, – выдала она нам очередную порцию правил пансиона.

После того, как мы расселись, причём напротив меня оказалась Карима, а по правую руку – Софи, около стола бесшумно и внезапно возникла тёмная тень местной обслуги, и в стоящие перед нами глубокие тарелки налили по половнику какой-то жидкости.

– Берём большие ложечки справа от вас в руку, – тут же скомандовала Валентина Сергеевна, тыча кончиком непонятно откуда взявшейся у неё тонкой указки в ближайшую к ней ложку, – зачерпываем чуть-чуть, да, как Софи, умница, пол-ложечки, – комментировала она наши движения, – и оправляем в ротик. Беззвучно! Не прихлёбываем! – вдруг закричала она на кривляющуюся Руни, которая, чтобы рассмешить компанию, громко причмокнула, и, быстро подойдя к ней, со всей силы ударила её указкой прямо по губам, от чего девочка громко вскрикнула, зажав губы ладонью, и я увидела, как на глазах у неё от боли навернулись слёзы.

– Все, кто балуются за столом, будут наказаны, договорились? – спокойным монотонным голосом продолжила нянечка, вытирая пальцы от размазанного по ним супа бумажной салфеткой. – А ты, Руни, встань, пожалуйста, и стой, пока все не доедят.

После этого наглядного примера весь наш стол уставился к себе в тарелки, стараясь не смотреть на стоявшую рядом девочку и зачерпывать ложкой как можно меньше белёсой жижи, осторожно донося её до рта. И хотя вся моя жизнь до этого не изобиловала разнообразной едой, даже я с трудом заставляла себя проглатывать это безвкусное, как варёный клейстер, пойло. С другой стороны, это очень способствовало развитию навыка аккуратного приёма пищи, потому что даже при всём желании мы бы физически не смогли торопливо поглощать эту дрянь. А в сочетании с педагогическими методами Валентины Сергеевны можно было смело утверждать, что эта система воспитания начала приносить свои плоды с первых же минут нашего пребывания в пансионе мадам Гэллы.

Другие три стола с нашими ровесницами так же бесшумно порхали своими ложечками над тарелками, пока их охраняли свои надзирательницы в коричневых платьях и с тонкими указками в руках.

– Если вы хотите взять хлеб, то вы должны положить его сначала на маленькую тарелочку рядом с вами и отломить от него небольшой кусочек прежде, чем отправить его в рот, – продолжила Валентина Сергеевна, и со всей силы хлестнула своей узкой указкой по запястью Маниджи, успевшей уже просто откусить булочку. Девочка выронила хлеб из рук, беззвучно заплакав, а воспитательница и ей указала встать рядом и больше не садиться до окончания ужина. Я боялась лишний раз что-то взять со стола, как заведённая продолжая зачерпывать по крошечной капельке суп на кончике ложки, с нетерпением ожидая окончания этой пытки. К моему удивлению, Софи справлялась практически на отлично со всеми испытаниями, аккуратно и непринуждённо отщипывая миниатюрные кусочки булочки и грациозно отправляя их в рот. Она даже спокойно отпивала воду из бокала, стоявших у каждой тарелки. Я тоже осмелилась повторить за ней это действие, и наша надзирательница только молча посмотрела на меня.

Через какое-то время тарелки с первым унесли, и на их месте так же незаметно и беззвучно появились плоские блюда с макаронами. Уверенная, что здесь сложно что-то напутать, я зачерпнула пару макаронин зажатой в руках ложкой, и сразу же выронила её из-за острой боли от удара указкой, которым меня мгновенно наградила Валентина Сергеевна.

– Каким прибором необходимо пользоваться, когда ешь макароны? – спросила она нашу группу, на что Софи спокойно ответила:

– Макароны и пасту можно есть только вилкой, – продолжая как ни в чём не бывало накалывать крошечные завитки на зубчики, а я поднялась со своего места и больше в тот вечер ничего не ела.

Вернувшись в нашу спальню, мы все встали каждая у своей кроватки, пока Валентина Сергеевна раздавала нам ночные рубашки. Подойдя к Софи, воспитательница увидела её смятое покрывало и спросила своим сухим, как крекер, голосом:

– София, разве ты не поняла, когда я говорила, что в течение дня садиться и лежать на кроватях строго воспрещается?

На что Софи, к моему изумлению, закрыв лицо ладонями, начала легонько всхлипывать:

– Я не делала этого! – тихонько плакала она, и даже у самого чёрствого и равнодушного человека сердце бы сжалось от неподдельной грусти и отчаяния, плескавшихся в её голоске.

– Если не ты, то кто? – смягчившись, решила дать ей ещё один шанс наша надсмотрщица.

– Мы были только вдвоём с ней в спальне, когда вы ушли, – продолжая плакать, показала Софи на меня. – И, наверное, Аюм забыла про наши правила и случайно присела на мою кровать! Но она не виновата! – с лицом скорбящего ангела воскликнула девчонка, лишив меня этой фразой последнего шанса оправдаться: моё жалкое «это не я!» прозвучало в тёмной торжественной комнате как признание.

– Не надо её наказывать! Накажите лучше меня! – продолжала рыдать Софи, и мне померещилось, как снулое лицо Валентины Сергеевны вспыхнуло розовыми язычками пламени на мозолистых щеках в предвкушении очередного наказания.

– Хорошо, вы все остаётесь здесь, пока мы с Аюм не вернёмся, – слегка позвякивающим голосом продребезжала она. – И мы все помним, что на кроватки садиться нельзя, договорились? – ещё раз повторила правило, с нетерпением выталкивая меня в дверь перед собой.

Моё сердце глухо колотилось в своей крошечной клетке, пока мы шли по долгому затемнённому коридору, вдруг оборвавшемуся в конце пути маленькой чёрной дверцей. В этом зловещем замке всё имело такие огромные размеры, что этот путь темнел крошечным входом в кроличью нору, и Валентина Сергеевна, немного позвенев в кармане своего убогого платья, выудила из него золотой ключик. Спустя годы я понимаю, что это был ключик к её наслаждению, единственному ей доступному…

Мы занырнули в липкий мрак, пока нянечка не нащупала выключатель, осветивший небольшую прихожую, от которой, как от крепкого ствола, отходили небольшие ответвления в другие комнаты. На пару минут задумавшись, словно выбирая блюдо в меню, надзирательница наконец-то повела меня к дальней комнате, и за нашими спинами замок громко щёлкнул, отрезав нас от остального мира.

Эта была маленькая комната с каменными плитами на полу и на стенах и крошечным квадратным оконцем, через которое сочился разбавленный ночью свет. В центре стоял обычный деревянный стул. Валентина Сергеевна подошла к ряду плёток, висевших на крючках, с удивившей меня нежностью поглаживая их не умевшими унять возбуждение пальцами. Все они были похожи на обычные пастушьи хлысты, которые мы плели в деревне из лыка и с таким удовольствие щелкали ими с Венерой и Рафаэлем, когда шли ранним молочным утром в горы пасти коров. Но эти плётки были сделаны из гладкого материала, переливающиеся в скупом свете обычной тусклой лампочки над дверью как змеиная чешуя. Деревянные рукоятки все были разного размера и украшены искусной резьбой, видимо, что-то означавшей: мой детский любопытный взгляд успел выхватить хобот крошечного слоника, зубастую распахнутую пасть крокодильчика и кошачью лапку, выпустившую коготки. Маленькие глянцевые детские игрушки. Лаская и поглаживая каждый хлыст, Валентина Сергеевна остановила наконец свой выбор на слоне, победно трубившем в свой задранный кверху хобот.

Ещё больше натянутая струной своих червивых желаний, нянечка отчеканила свой солдатский шаг по каменной плитке и, высоко задрав подол платья, так, что уже показалась её обтянутая колготками внутренняя часть ляжек, села на стул, крепко сжимая в напряжённой кисти своего глянцевого слоника.

– Ты сегодня нарушила правила, Аюм, – прозвенела она, зачитывая мне приговор перед казнью, – и ты должна быть наказана. Подойди ко мне, – приказала нянечка. – Вставай на колени, да, так, прямо передо мной, – поправляла она меня, пока мои колени не начали ныть от жёсткого холодного камня, а мой взгляд не упёрся в низко свисающие под коричневой тканью плоские, как пухлые блины, груди.

Их набухшие соски тяжёлыми каплями нависали над животом, напомнив мне Галькино молочное козье вымя, и у меня снова заныл едва заметный шрамик на виске.

– А теперь повторяй за мной, – произнесла она ставшим вдруг глухим голосом, и я скорее услышала гулкий и тугой удар чего-то толстого и тяжёлого на своих ягодицах: словно меня ударили полой трубой. – Я. Больше. Никогда. Не нарушу. Правила, – с придыханием и по словам больше простонала она, чем произнесла свою мантру, и прежде, чем я успела повторить её за ней, новый оглушающий удар обрушился на меня. – Повторяй! – сквозь пелену боли услышала я голос над собой, и, задыхаясь от кислого запаха её ритмично пульсирующего рядом со мной тела, прошептала:

– Я больше никогда…

– Громче! – хрипло прорычала нянечка, и мои ягодицы уже загорелись от пылающего факела, в очередной раз полоснувшего по ним.

– Я больше никогда не нарушу правила! – закричала я в ответ.

– Кто была плохой девочкой? – удивлённо бормотала Валентина Сергеевна, тяжело дыша и откинувшись на спинку стула.

Мне показалось, что прошла целая вечность, пока мне разрешили встать с колен, и первое, на что натолкнулся мой взгляд, были снова проступающие сливы сосков, натягивающие жалкую ткань, словно пытающиеся прорваться сквозь неё. Я скользнула глазами вверх по осунувшейся морщинистой шее и уткнулась опять в непонимающий и ничего не помнящий взор, как будто воспитательница не переставала удивляться, как она оказалась в этом незнакомом мире.

Валентина Сергеевна провернула золотой ключик в двери, заперев в маленькой комнате нашу тайну, и теперь мне показалось, что пока мы шли к выходу, из-за каждой двери я слышала шёпот, стоны и приглушённые крики.

Когда мы вернулись в спальню, все пятеро стояли, каждая у своей кровати, как будто нас не было всего несколько секунд, и заметно подобревшая Валентина Сергеевна смягчившимся голосом рассказывала нам, как правильно снимать покрывало с кроваток и куда его складывать. Когда она наткнулась на скомканную под моей постелью одежду, я с ужасом подумала, что мы снова сейчас вернёмся в страшную комнату, но нянечка лишь устало повторила:

– Девочки, всю грязную одежду вы должны будете складывать в специальную корзину для белья, или будете наказаны, хорошо? – выдавила она из себя странное подобие улыбки, и я с облечением искренне улыбнулась в ответ. – А теперь встаньте в очередь у двери в ванную, и я покажу вам сегодня, как вы должны правильно мыться, – торжественно произнесла она, заходя первой в дверь, и я почувствовала, как детская стая, как волна прибоя, вытолкнула меня вперёд перед собой.

Валентина Сергеевна стояла у огромной ванной, в каких я до этого никогда не мылась, и настраивала напор воды в душе. Я разделась по её указанию, аккуратно сложив свои вещи на изящную деревянную скамеечку, и, бросив беглый взгляд на своё отражение в большом, во всю стену, зеркале, с удивлением обнаружила, что кожа на попке у меня по-прежнему молочно-белая, а ягодицы не распухли до слоновьих размеров. Тогда я впервые убедилась, то в пансионе мадам Гэллы виртуозно владели всеми инструментами для наказаний: можно было делать всё что угодно, до тех пор, пока не нарушалась внешняя упаковка, или, как было принято здесь выражаться «ne briser le sceau» (фр. «не ломать пломбу» – прим. автора).

Я перешагнула через край высокой ванны, и нянечка направила на меня божественно-тёплую мягкую струю, словно обволакивающую моё маленькое худенькое тело шёлковой легчайшей шалью, и я поразилась, как один и тот же человек может причинять такую жестокую боль и одновременно быть таким деликатным и нежным. Затем Валентина Сергеевна взяла в руки жёлтый пухлый шарик и налила на него несколько капель молочной жидкости из стоявшей рядом стеклянной бутылочки с каким-то написанным на ней от руки названием. Неслышанный мной до этого волшебный запах просочился в ванную комнату, пропитав собой всё вокруг, как сироп пропитывает пористый бисквит.

– Нравится? – с удовольствием спросила она. – Это инжир. Теперь это твой аромат, – словно присваивая мне новую сущность, заключила воспитательница.

Она сжала в руках натуральную морскую губку, из которой начала сочиться дурманящая молочная пенка, и очень аккуратно, промакивая каждый сантиметр моей кожи, начала натирать меня душистой мочалкой. На тот момент я ещё не знала второе главное правило нашего пансиона: никаких голых рук. Воспитанниц строго запрещалось трогать просто руками. Нас могли бить острыми указками, хлестать искусными хлыстами, ощупывать резиновыми перчатками и натирать шёлковыми драгоценными полотенцами, но ни одна живая душа под страхом смерти не смела дотронуться до нас своими живыми трепещущими пальцами, потому что это мог делать только один человек в нашей жизни, и только когда мы вырастем и созреем, как плоды священного дерева. Или Гэлла Борисовна, которая проводила ежемесячный осмотр своих экзотических бутончиков.

Протирая меня как драгоценную вазу эпохи Мин самой мягкой губкой, которая когда-либо прикасалась к моей привыкшей ко всему коже, Валентина Сергеевна вся сосредоточилась на этом тайном ритуале, бережно обводя крошечные царапинки и с почти рабским почтением прикасаясь к моим тонким ножкам с острыми коленками.

– А теперь вымоем волосы.

Жалкой Валентине Сергеевне наш первый день в пансионе запомнился, наверняка, даже больше, чем нам, потому что всё остальное время она могла только рассматривать нас издалека. И наказывать. Чем она и пользовалась при каждой нашей глупейшей провинности.

– Теперь ты будешь мыться сама, – с грустью добавила надзирательница, оборачивая меня роскошным пушистым полотенцем. – Но я буду проверять, как чисто ты вымылась, – не забыла добавить она о неминуемом наказании в случае проступка.

Чистые и душистые, как куколки в своих мягких коконах, мы лежали ночью в своих кроватках, и слушали Софи, которая рассказывала всем о том, что её родители – албанские короли, которые вынуждены были бежать из своей страны давным-давно, когда власть захватили их враги.

– Я просто поживу здесь несколько дней, – уверенно звенела она в темноте своим голоском. – А потом мой папа вернётся и заберёт меня, вот увидите!

Я молча смотрела в тёмный высокий потолок, по которому для меня рассыпались звёзды, и тут вдруг почувствовала, как тёплое сильное тельце скользнуло ко мне под бок, укрывшись моим одеялом, и повернув лицо разглядела два волшебных зелёных глаза.

– Не слушай эту дуру, – зашептали мне в ухо жаркие вишнёвые губы Каримы. – Никакая она не принцесса. Она побиралась на вокзале, когда её нашли, – и сразу же перешла к делу. – Я открою тебе тайну. Ты ведь будешь хранить мой секрет?

Я утвердительно кивнула:

– Иван Иванович обещал мне, что сделает меня настоящей принцессой, понимаешь? Очень скоро, когда я немного подрасту. Надо только хорошо учиться и делать всё, как они скажут.

И в тот момент, держа в своей ладошке тонкие пальцы своей новой подруги, я горько заплакала. Горячие ключи пробивались из моих глаз, и я оплакивала свою вечно пьяную мать Катычу, растворившуюся надо мной в звёздном небе Венеру, отдавшего меня чужим людям Рафаэля и Мадину с такими синими холодными глазами.