Я — гейша

Глава 2

В длинном глухом коридоре с высоченными потолками толпились девочки примерно одного со мной возраста: я насчитала нас не меньше тридцати. Все разнопёрые и разноцветные, они и вели себя по-разному: кто-то, как я, молча стоял у огромных узких окон, которые тянулись вдоль бесконечной стены, кто-то, замерев, сидел на выставленных рядком низких диванчиках, а кто-то собирал вокруг себя крошечные стайки детей, что-то увлечённо рассказывая. Но была одна общая константа, единый знаменатель для всех этих сбитых в толпу растрёпанных пичужек: даже я своим незрелым взглядом деревенской девочки понимала, насколько красиво был собран и подобран весь этот сброд. Как будто некий тонкий ценитель и знаток прекрасного прошёлся по всем антикварным лавкам, развалам старьёвщиков и комиссионным отделам мира, и откопал в куче грязного забытого хлама неизвестную раннюю картину Боттичелли, осколок этрусской вазы, обрывок японской акварели или изломанный, но подлинный бюст дорической нимфы.

Боковым зрением я ловила на себе брошенные исподтишка взгляды миндально-раскосых, удивлённо-округлых, с сапфировыми хрусталиками, бархатно-мягких и чёрных, как ночные бабочки, в окружении вспугнутых трепещущих ресниц, глаз. Белоснежные руки, или с золотой россыпью веснушек, шоколадные и бронзово-смуглые, теребили и поправляли пружинки огненных кудрей, иссиня-чёрный шёлк кос и пепельно-русые растрёпанные волосы. Все примерно одного роста и примерно одной комплекции мы были близнецами ещё кое в чём, что я поняла только спустя годы. Всех нас объединили и закинули в общий котёл судьбы наша бесприютность, одиночество и беспризорность, пока Гамельнский Крысолов не завлёк своей дудочкой и не привёл нас в этот заколдованный замок Злой Волшебницы.

Прошёл час, второй, третий, наша жалкая толпа редела: девочки заходили в огромную высоченную дверь в конце коридора, когда их вызывали по имени, и больше не возвращались, как будто их поглощала и сжирала тайная комната Синей Бороды. Я, не отрываясь, смотрела в огромный пустынный сад, раскинувшийся на теле старинной усадьбы. В то унылое ноябрьское утро серый безрадостный день уже катился к закату, едва успев родится, и несколько одетых в комбинезоны садовников копали, стригли, подрезали и убирали несметные кусты, деревья и цветы в том зачарованном парке. Между искусственных холмов, пригорков и прудов вились белоснежные дорожки из ракушечника, под пушистыми елями и пихтами приглашали присесть изысканные резные скамейки, словно из моих любимых сказок, а здесь и там, разбросанные в живописном беспорядке, белели одинокими привидениями мраморные притихшие на зиму фонтаны, в которых летом плескались русалки, тритоны и пухлые херувимы.

– Мадина Галеева! – услышала я своё имя и вздрогнула.

Старинная дверь с золотой резной ручкой ждала меня, приоткрыв в лёгком удивлении свою пасть, и я переступила порог, чтобы уже никогда не вернуться обратно.

В гигантском кабинете, которых я никогда не видала прежде, да и где мне это было увидеть, в самой глубине, за резным столом из чёрного дерева сидела тонкая элегантная женщина в тёмном брючном костюме, из которого выглядывала молочная пенка белоснежных кружев шёлковой, под самый подбородок, блузки. Её тёмные волосы были уложены в безупречную раковину гладкой причёски, а с тонких резных мочек ушей свисали перламутровые капельки жемчужных серёжек. Не поднимая глаз от стола, она перебирала какие-то бумаги, делала в них пометки и сразу же печатала что-то на компьютере, мягким светом монитора освещающим её тонкоскулое и тонкогубое лицо. Я стояла у самого входа в комнату, боясь сделать лишний вдох и шаг, а женщина тем временем словно никуда не торопилась и продолжала заниматься своими важными документами, иногда поднимая изящной парящей ладошкой крошечную фарфоровую чашечку, стоявшую тут же, под рукой, чтобы сделать из неё незаметный и безупречный, словно лёгкий поцелуй, глоток, и поставить её с тихим позвякиванием мейсенского стекла обратно на блюдце.

Нерешительно переминаясь с ноги на ногу, я с детским любопытством рассматривала убранство роскошной комнаты. По обеим стенам тянулись высоченные, до самого потолка, полки, туго набитые книгами, и для самых высоких этажей имелись специальные лестницы, ездящие по деревянным рельсам вдоль стеллажей. Помимо уже упомянутого мной громоздкого стола в кабинете рядом с ним стояли старинные инкрустированные полудрагоценными камнями и перламутром пузатые бюро, одно из которых было раскрыто, и я со своего места могла видеть кипы толстых папок и файлов, рядком забившим его тугой пингвиний животик.

Сбоку от них расцветала жёлтыми пионами и пылала алыми драконами китайская шёлковая ширма, а прямо перед столом раскинулись уютные на вид мягкие кресла, обитые старинными тканями с замысловатыми рисунками и крепко стоящие на своих львиных резных лапах.

Ещё раз элегантно поцеловав свою игрушечную фарфоровую чашечку и надменно звякнув ей о тончайшее, как лист бумаги, блюдце, женщина наконец-то подняла на меня свои глаза, положив перед собой очередную порцию бумаг. И тут я встретила её пытливый изучающий взгляд, без малейшей искры человеческой эмпатии и интереса. Как будто все эмоции стёрлись с этого выхолощенного белизной лица. Ни улыбки, ни участия, ни отвращения, ни гнева.

– Как тебя зовут, девочка? – продекламировала она ровным, лишённым малейшего оттенка интонации голосом, как будто в комнате внезапно заговорило радио.

– Мадина Галеева, – еле слышно пробормотала я, ощутив, как моё горло внезапно зажало тисками страха.

– Громче, – всё так же равнодушно произнесла радиоточка губами женщины, пока она начала делать какие-то пометки золотым пером в лежащих перед ней бумагах.

– Мадина Галеева, – чуть более отчётливо промямлила я, как тут меня неожиданно прервал знакомый голос:

– Удивительный экземпляр, Гэлла Борисовна, – вдруг, как чёрт из табакерки, вынырнул из-за расписной ширмы Иван Иванович, явно возбуждённый и чем-то обрадованный.

Теперь на нём были отутюженные костюмные брюки со стрелками, светло-голубая рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, с серебряными запонками на тонких докторских запястьях и начищенные до зеркального блеска коричневые ботинки из мягкой телячьей кожи. Даже тогда, ещё не выдрессированная в десятые доли секунды определять по мельчайшим аксессуарам и акцентам в наряде статус и достаток человека, я уже поняла, что передо мной очень богатые люди, которые с лёгкостью купили бы всю мою деревню, если бы она им вдруг для чего-то понадобились.

– Подойди ближе, Мадина, – скомандовала Гэлла Борисовна, и я послушно встала перед её столом рядом с усевшимся в кресло Иваном Ивановичем.

Несколько долгих минут, показавшихся мне несколькими зимними днями, она внимательно и бесстрастно рассматривала моё лицо, пока, наконец-то, видимо, удовлетворившись увиденным, не взяла вновь своими тонкими пальцами любимую чашечку, вскинув вопросительно поверх неё тонкие брови в сторону мужчины.

– Поразительно, какие прелестные самородки можно ещё встретить на нашем Урале! – возбуждённо размахивая руками, начал свою презентацию Иван Иванович. – Гэлла Борисовна, вы только посмотрите на этот тонкий иранский профиль, – возбуждённо схватил он меня за подбородок, чтобы развернуть моё лицо и продемонстрировать женщине мой казавшийся мне всегда обычным нос. – Я не мог спать, когда увидел её в первый раз! – тараторил он всё так же молчаливо и безучастно внемлющей ему Гэлле. – Я всё никак не мог вспомнить, где же я видел эти черты, – с энтузиазмом продолжил он свой рассказ, – пока не нашёл вот это, – с ловкостью циркового фокусника достал он откуда-то из-за спины толстую и потрёпанную временем книгу с лёгкой паучьей бязью на обложке.

Иван Иванович с трепетом положил старинную книгу на стол и начал с благоговейным шуршанием перебирать пожелтевшими страницами, испещрёнными арабскими письменами, пока она вдруг не раскрыла нам, как бабочка крылышки, яркий и затейливый разворот, на котором были изображена принцесса, принц, слуги, кони и птицы на фоне белоснежных с позолотой стен их дворца.

– Вы только полюбуйтесь! – и его гладкий и отполированный, как камешек-голыш в горной речке, ноготь уткнулся в портрет прекрасной персидской принцессы. – А теперь посмотри сюда, Мадина, – прищёлкнул он мне, как дрессированной собачке, пальцами, чтобы я повернулась на звук.

– Действительно, – только и произнесла Гэлла Борисовна, и, видимо, воодушевлённый таким незамысловатым одобрением, мужчина продолжал с ещё большим жаром:

– Сначала я было решил, что это просто нелепое совпадение, глупый каприз природы, ну вы в курсе моей теории, – и женщина едва заметным кивком головы подтвердила знакомство с научными трудами Иван Ивановича. – Потом я всё-таки запросил кое-какие бумаги из архивов, и был приятно удивлён, – потирая тонкими ладонями от нетерпения, продолжал мужчина. – Что вы думаете, я действительно обнаружил след хана Тохтамыша, породнившегося с арабской принцессой в двенадцатом веке, которые продолжили свой род где-то в Оренбургских степях, перебрались за Уральский хребет и разбросали своих потомков по всей нынешней Башкирии, ассимилировавшись с местными племенами.

Всё это время я продолжала стоять, уткнувшись глазами в разворот волшебной книжки, не слишком вникая в суть разговора, но уже представляя себя на месте прекрасной принцессы, одетой в шёлковые шальвары, и с острыми карминовыми сосцами, наконечниками стрел прорезающих идеальные полукружия голых грудок, один из которых аккуратно сжимал двумя пальцами принц.

– Всё это можно было бы принять за бред учёного-антрополога, я понимаю, – с тонкой улыбкой заметил Иван Иванович, – если бы не одна любопытная деталь, которую я откопал в летописях, – театрально прикрыв глаза и сделав значительную паузу в своей речи, выдал нам исследователь, и даже Гэлла Борисовна с немым вопросом в глазах вернула свою чашечку на её законное место на столе.

– Везде как признак их древнего рода упоминается весьма нехарактерный для башкир цвет глаз: тёмно-синий, цвет сойки или ультрамарин, если вам так будет угодно, – подытожил он, театрально замолчав, и я, вдруг почувствовав, что вся комната вдруг погрузилась в безмолвие, прекратила рассматривать красавицу в книжке с бесконечно синими, как у меня, глазами, и испуганно посмотрела сначала на Гэллу Борисовну, а затем и на Иван Ивановича.

– Поразительно, – едва усмехнулась, как полоснула бритвами, своими губами-лезвиями женщина, а ободрённый ей реакцией Иван Иванович закончил свою речь с торжественной интонацией:

– Вот вам моя теория «тупиковой ветки» на наглядном примере, полюбуйтесь! Некогда влиятельный и богатый в генеалогическом плане род разрастается, живёт, достигает своего пика развития и могущества на определённом этапе, пока череда фатальных ошибок, неверных губительных браков и сплошного кровосмешения не разрушает некогда могучее древо, оканчивая его тупиковой ветвью, гнилой и полностью усыхающей, на которой редким и изысканным бутоном расцветает последний в роду самый красивый цветок, которому, увы, суждено быть пустоцветом и завершить на себе всю дальнейшую историю рода. Вы бы только видели, дорогая Гэлла Борисовна, в каком, ээээ, – кинув на меня быстрый взгляд, перешёл на французский достопочтенный Иван Иванович, – la porcherie (фр. «свинарник»—прим. автора) я откопал этот алмаз! Son frère est une dégénéré complet! (фр. «Её брат – полный дегенерат!»—прим. автора) – спустя всего несколько месяцев я уже смогла понимать французский, и при мне больше не переходили на другой язык, чтобы сказать что-то, чего бы не хотели, чтобы я поняла. Но спустя и восемнадцать лет я помню смысл слов Ивана Ивановича…

– Ну что же, весьма любопытно, мой друг, – произнесла Гэлла Борисовна своим низким грудным голосом, и мне показалось, или на самом деле в её интонациях появились живые вибрации?

Затем она встала из-за стола и подошла ко мне, и персидские ковры съели звук её острых каблуков. И хотя в то время я и так находилась в каком-то полусонном-полузастывшем состоянии, отчего воспринимала всё происходящее словно сквозь толстый слой войлока, я почувствовала ледяной холод, исходивший от этой холёной красивой женщины, как будто ко мне приблизился посиневший труп. Гэлла Борисовна встала рядом, и мой взгляд уткнулся в нижнюю пуговицу её элегантного пиджака с двумя перекрещенными буквами “ƆС”. И тут совершенно неожиданно её стальные ледяные пальцы крепко сжали мои виски, ощупывая подушечками пальцев каждый миллиметр поверхности моей головы: затылка, ушей, скул, носа, подбородка и основания шеи. У меня было ощущение, словно цепкие щупальца металлического манипулятора измеряют мои размеры, чтобы расчленить и рассортировать меня по каким-то контейнерам. По всей видимости, удовлетворившись тактильным досмотром, женщина кивнула в сторону Ивана Ивановича:

– Отлично, давайте за ширму, – и, не спрашивая моего разрешения, мужчина взял меня за руку и повёл за расписную китайскую перегородку, где стояло огромное горизонтальное кресло с металлическими ручками-желобами.

– Посмотрите на внешний вид, всё в нетронутом и отличном состоянии, – с видом продавца, рекламирующего свой товар, описывал он своими резиновыми перчатками круги вокруг меня, обращаясь к Гэлле, застывшей тут же безмолвным столбом. – Ни разрывов, ни царапин, ни каких-либо внешних повреждений.

– Отлично, – сухо прокомментировала женщина, удовлетворившись увиденным. – Дальше. Вы точно всё проверили?

– Безусловно, безусловно. Совершенно уникальное строение, одно на десятки тысяч. При уровне интимной гигиены этой семьи вообще поразительно, что она сохранилась в неизменном виде.

– Остальное? – уточнила Гэлла, вперив свой изучающий взгляд в мою яблочную сердцевинку.

– Всё безупречно, – с азартом восточного купца добавил он, чуть ли не причмокнув от удовольствия губами.

– Хорошо. Зафиксируйте и в архив, – словно самой себе пояснила она. – Ну что же, ждём общих анализов из лаборатории, так? – уже потеряв интерес к моему осмотру, прошагала Гэлла Борисовна обратно за свой стол.

– Результаты уже пришли, все показатели идеальны, – крикнул ей через плечо доктор.

Пока я выходила из-за ширмы, Иван Иванович уже скинул с себя свой докторский халат и вальяжно, с полным правом, раскинулся в глубоком мягком кресле напротив Гэллы Борисовны, которая уже снова что-то сосредоточенно писала в раскрытой перед ней тетради.

– Отлично, отлично, – уже более тёплым голосом бормотала она себе под нос, делая какие-то пометки в своём фолианте. – Ну что, думаете изумрудный уровень? – спросила она у Ивана Ивановича, который энергично замахал руками, словно прогоняя невидимого овода:

– Помилуйте, mon chéri! Исключительно алмазный!

– А как же, как вы сами выразились: “dégradation complète” (фр. «полная деградация» – прим. автора)? – опять перешли на французский мои покупатели.

– Только не у неё, только не у неё, – уверенно замотал головой учёный. – Последний бутон. Он расцветёт. И это будет самый прекрасный цветок на этой ветке, вот увидите, – уверенно произнёс он, полуприкрыв глаза, словно уже воображая себе роскошную магнолию.

– Ну что же, я доверяю вашему авторитету, – иронично полуулыбаясь своими тонкими губами, ответила Гэлла. – У нас не так много возможностей для ошибок. Слишком высокая цена, – вздохнула она. – Доверимся вашему чутью и в этот раз.

– Разве я вас когда-нибудь подводил?! – экспрессивно воскликнул Иван Иванович.

– Пока нет. Пока, – утвердительно кивнула Гэлла. – Ну хорошо, давайте решим, что у нас тут с именами… – начала листать она какую-то книгу с золотым обрезом у себя на столе. – Тюркские корни, вы говорите… – бормотала она себе под нос, листая хрустящие страницы. – Ах, вот, нашла, давно хотела это примерить, – подняла она на меня свои холодные глаза, словно оценивая возможности нового наряда для моей фигуры. – Аюм Сююмбике. Отлично, на мой взгляд. И с отсылкой к голубым ханским корням, – подытожила она, записывая что-то золотым тяжёлым пером в очередную папку, лежащую на столе. – Теперь тебя зовут Аюм, ты меня понимаешь? – наконец-то обратила она своё внимание на меня, всё так же молча продолжавшую стоять перед ней.

– Аюм, – второй раз в этой огромной комнате я открыла рот, чтобы произнести уже своё новое имя. Имя, которое теперь стало навсегда моим. – А-ю-м, – по буковке проглатывала я эти незнакомые звуки, и они сладкими горошинкамиSkittles взрывались у меня во рту разными вкусами. «А» – оранжево-апельсиновым, «ю» – зеленым киви и «м» – фиолетовым вкусом Pepsi.

– Ну что же, а теперь самое главное, – выдвинула какой-то ящик стола Гэлла Борисовна, доставая оттуда деревянную резную шкатулку. – Подойди ко мне, Аюм, вытяни руку, вот так, – отдавала она мне короткие указания, повязывая на моё тонкое детское запястье кожаный шнурок с переливающимся драгоценным камнем-бусиной. – Ну вот, алмазный браслет, нравится? – спросила Гэлла Борисовна в первый раз слегка потеплевшим и зарумянившимся голосом.

– Да, – в восхищении прошептала я, разглядывая свою первую в жизни драгоценность.

– Береги его. Ты можешь его лишиться в любой момент, – назидательно заключила женщина, захлопывая свою шкатулку и снова запирая её в ящик стола. И затем, словно мгновенно потеряв ко мне интерес, обратилась уже к Ивану Ивановичу: – Кто там у нас следующий? Много еще осталось? – и её рука в очередной раз схватила крошечный пупырышек ручки кофейной чашки.

Из другого конца комнаты вдруг бесшумно вынырнула безликая женщина в коричневом платье под горлышко и туфлях-лодочках, взяла меня за руку и вывела совсем в другую дверь, о существовании которой я и не подозревала.