Камуфлет

Часть I. Парадное

Глава первая. В начале было слово

А есть слова – по ним глаза

скользят.

Стручки пустые. В них горошин

нету.

Евгений Винокуров, «Слово»

Открывать или нет – вот вопрос. Когда не ясно, кто снаружи, разумнее не отворять. Но я беспечно, не заглянув даже в глазок, распахнул дверь – и в дом ворвались незнакомцы.

Чужих было двое: усатый верзила и низенький плешивый пузан, в чёрных мундирах со сверкающими золотом нагрудными знаками. Сунув мне под нос корочки, сходу прошлись по комнатам. Но это так, ритуал соблюсти. Знали собаки, где и что искать.

На кухне оба уставились на газовую плиту. Лысый пузан потёр ладошки:

– По долгам следует платить, верно?

Усатый хмуро жевал зубочистку. Я молчал. А что тут скажешь?

– А вы просрочили. – Лысый покачал головой. – Работу не сдали издателю – и деньги не возвращаете. От плиты отойдите.

Да, аванс брать не стоило, прожили бы как‑нибудь и без этих двухсот тысяч. Но даже в страшном сне тогда не грезилось, что рукопись в срок не закончу. И что обидно: из‑за единственного слова. Не глянулось оно мне, вишь ты. Типа крутой стилист, понимаешь.

Коллекторы действуют по закону – и я бессилен.

Верзила наклонил плиту, лысый извлёк из‑под неё заветный свёрток, перехваченный джутовым шпагатом, и сноровисто развязал его; снятый с альбома пакет полетел в угол. Лысый, осклабившись, перевернул увесистые листы с серебряными рублёвиками.

– Ты только посмотри! – Лысый повернулся к усатому. – А ведь уверяли, что денег нет. Ай‑я‑яй! Головы людям зачем‑то морочили.

– Он лукаво прищурился:

– А денежки‑то – вот они где.

– Это не деньги… Старинные… коллекция… личное.

– Уже нет. – Усатый выплюнул зубочистку.

– Верно говоришь, Степаныч. Так, и что у нас тут? Ну-ка посмотрим…

Лысый присел к столу.

– Ну-ка, ну-ка... Ух ты, крестовичок-то какой шикарный!

Лысый не спеша перелистывал пластины.

– А вот и Петя Второй. Так-с, а Петя Третий почему отсутствует?

Эх, прибить бы незваных гостей! Двадцать лет – псу под хвост. Двум чёрным псам.

– Не по средствам, что ли? А? – он уставился на меня. – Иван Антоныча тоже вот нету. Зато что есть – пальчики оближешь!

Захлопнув кляссер, лысый взвесил его на ладони:

– Должно хватить.

Я молчал.

– Заканчиваем. – Лысый кивнул верзиле. – Дуй за понятыми. Чего замер? Соседей тащи!

Что же делать, что делать? Спиной к плите – и незаметно кран открыть? А дыханье – затаить?

Мне даже почудился газовый запах.

Господи, бред какой. Ну зачем, зачем я брал этот чёртов аванс?

– А может... – Лысый раскрылся лукавой улыбкой... – решим вопрос на месте?

– Это как?

– Легко, дружище. Медь остаётся вам, серебро достаётся нам. А? – Он прямо лучился радостью. – Как говорится, бабе – цветы, дитям – мороженое. И ваш долг списывается. Идёт?

Ага, откатит он издателю десяток моих монет – и всё уладилось? За дурака меня держит.

Хлопнула входная дверь – вернулся усатый. Один, без соседей.

– Вы, я вижу, упрямитесь? – Лысый печально вздохнул, тут же раздался страшный, нечеловеческий вопль и меня сбили с ног.

Я вскочил, но сверху обрушился пол, но почему-то асфальтовый.

Надо мной склонился незнакомый мужик в очках:

– Цел? Сам-то встанешь? Ну что же ты на красный‑то, а?

Я с трудом поднялся и… враз очутился на улице. Вот оно что… Визжали, оказалось, тормоза белой «Тойоты», она же и опрокинула меня наземь. А лысый и усатый, стало быть, исчезли.

– Может, в больницу тебе, а?

– Да ладно... – Я переступил с ноги на ногу; в правом колене резануло.

– Кровь на щеке вон.

– Ерунда... – Промокнул жгущую ссадину платком. – Слушай, не бери в голову, всё нормально.

– Точно?

– Да езжай, уже вон затор из-за нас.

К чему был этот сон наяву? Догадаться несложно: вконец меня достали печали и тревоги.

* * *

Профилактика. До чего отвратительное слово: казённое, сухое до трухлявости. А заменить нечем. И ведь не обойтись. Издатель требует рукопись, а у меня проходная идея повисла. Вроде простая мысль: лучше подстелить соломки, чем ждать, пока жареный петух клюнет. Но как это выразишь одним термином?

Прилежный ремесленник, я запрещал себе затёртые словечки. Передо мной высился пример – строки Ахматовой из знаменитого цикла «Ветер войны»:

Птицы смерти в зените стоят.
Кто идет … Ленинград?

Почти каждый поэт, не мудрствуя лукаво, вместо многоточия вставил бы: «защищать».

Но не Ахматова. Ибо «защищать» – б/у. И она таки нашла замену:

Птицы смерти в зените стоят
Кто идет выручать Ленинград?

Не слабо? А вот у меня с этой долбаной профилактикой – не получается. Хотя ответ наверняка имеется. Но почему словари-то молчат? Господи, из-за одного мутного существительного все планы рушатся! Проклятущая профилактика чуть не в каждой главе колом встаёт. И аванс этот чёртов, где же, где достать эти двести штук?

А по правде, дело не столько и в слове. Что слово? Так, примета. Вот получится истинное отыскать – тогда и книга выйдет полновесная.

Конечно, выехать можно было и на спецсредствах Академии, но вот не уважаю я эти костыли для разума. Да, тоже комплекс. А у кого их нет?

Кстати, об Академии: давненько я туда не заглядывал. И ведь сказывается: тает вера, тает. Странные дела… Пропустишь год – и уж сомнения терзают: а существует ли она, эта самая Академия метанаук? Или так, морок неуловимый?

Как же вовремя случилась эта командировка в столицу! Симпозиум – отличный повод оказаться в Москве. И для супруги неплохая отговорка: про Академию ничего Марианна не знает и знать не должна.

Глава вторая. Лубянка

Пословица звучит витиевато:

Не восхищайся прошлогодним небом,

Не возвращайся – где был рай когда-то,

И брось дурить – иди туда, где не был.

Владимир Высоцкий, «Цунами»

Что лучше: злато или зелень? Не о финансах речь – про осень и про лето. По мне, так злато краше. Особо, если чудо высшей пробы, что на Руси зовётся бабьим летом. И жаль тропические страны, лишённые очей очарованья…

Скромное сентябрьское солнце повисло над коробками многоэтажек; по Театральному проезду я поднимался к Лубянке, гонимый неясным предчувствием. Казалось, сегодня – день особенный, вот-вот должно случиться важное. Возможно, разрешится гнетущая меня задача.

Откуда явилось это предвестие? Да ведь не раз уже бывало: ломаешь голову над чем‑то, а внутри возникает музыка. И вслед за ней – катарсис и разгадка.

Сейчас в душе моей качались волнами нежные скрипки. Брамс, Третья, фа-мажорная симфония. И часть тоже третья, аллегретто. А раз внутри такое чудо, решение уже близко. Тепло, тепло, ещё теплее…

Здесь, на Лубянке я не был чуть не двадцать лет – и бросилась в глаза клумба в центре площади. Ну да, ведь раньше на этом месте возвышался памятник Дзержинскому.

И ничего от прошлого не сбереглось? Постой, а что за скверик в начале Новой площади? Какой‑то стенд. Ну‑ка, ну‑ка…

«За годы террора в Москве по ложным политическим обвинениям были расстреляны 40 тысяч человек…»

Сорок тысяч – это же небольшой городок! И не где-то в далёкой Сибири, а прямо здесь, в столице. Куда ж они трупы‑то девали? А, вот как раз про это. Сначала предавали земле на кладбище Яузской больницы, затем на Ваганьковском. Потом сжигали. Но Донской крематорий – далеко не Освенцим, поэтому с тридцать седьмого снова стали закапывать – слово "хоронить" здесь неуместно – на двух секретных полигонах НКВД. Ну, страна!

Присесть бы куда… А вот и скамейка – железная, покрыта чёрным кузбасслаком..

Снова осмотрелся. Во‑о‑н – тот Самый Высокий Дом: оттуда всю Колыму видать, говаривали в прежние времена. Девять этажей, два верхних – глухие; гордый шпиль, часы с чёрными стрелками.

И тут случилось важное.

Я узнал его сразу. Настолько ослепительно белая шевелюра могла быть лишь у одного человека. Да и вышел он из того самого дома – таких совпадений не бывает. Белый, точно. Больше некому.

Старый знакомец нырнул в подземный переход, и я чуть не завопил через всю площадь. Куда подевался? Ага, вот уже и показался. Так, заглянул в книжный, «Библио‑Глобус». Можно не суетиться, никуда приятель не денется.

Белый был из той жизни. Насыщенной страстями, голодной и счастливой. Где чуть не все девчонки были восхитительны и желанны; рубль был деньгами, а доллар преступной мечтой; где обычный обед – три пончика – два чая; а три пива – два гарнира – обед воскресный. Та жизнь длилась долгие четыре года и вместила едва ли не бо́льшую часть моего века. От тех славных времён осталось манящее послевкусие табачного дыма от болгарских сигарет «Шипка» и лёгкая ностальгия по гранёным стаканам.

Встретиться с Белым мне хотелось давно. Ведь именно с ним были связаны самые колоритные эпизоды той жизни. Смотри‑ка, даже в мыслях я не назвал его по имени: Толя, Толя Ратников. В те времена по именам друг друга мы величали нечасто. Меня, Сашу Константинова, сразу нарекли Костей.

Вот Белый вышел из книжного. Куда ж он теперь? Так, открыл дверь… А, вспомнилось: ближе к концу учёбы у него появилось увлечение: штыки, кинжалы, сабли и тому подобное железо. А тут по пути профильный магазинчик. Что ж, придётся подождать.

Десятки лет ту жизнь почти не вспоминал. А как увидел однокашника, картинка и проявилась.

* * *

А что Белый вытворял с финским ножом! По выходным, когда многие обитатели сваливали из общаги, нам, оставшимся, он демонстрировал атрейский способ. Присутствовали, кроме меня, обычно Шплинт, Корчём и Тилибом.

Выйдя в длинный коридор, на всякий случай стучали в ближайшие двери: не выскочил бы кто часом под нож.

Изюминка заключалась в технике метания. Не только рабочая рука, всё его тело в миг броска напоминало змею, а ещё больше – кнут. Роль кнутовища играли ноги, до самых бедер, а корпус и рука набирали разгон по возрастающей.

– Теоретически, – изрекал Белый, – скорость ножа может быть и звуковой, треть километра в секунду. Но лимитирует предплечье, прочность сухожилий. А потому реально – до двухсот метров.

Однажды кто‑то из нас спросил: а можно ли увернуться?

Да, отвечал Белый, но у вас будет единственный шансик, пацаны. Следите за его бёдрами. Важно уловить начало разгона: если противник в плохой форме или небрежничает, надежда есть. Такая вот ситуёвина.

Проверять защиту на себе решался лишь Корчём. Он облачался в примитивные доспехи, а на область сердца, поверх самодельного бронежилета, мы привязывали пару конспектов. Чтобы не портить броник.

Отойдя на шесть-семь метров, Белый вынимал сталь из ножен; вращение бёдрами он повторял всё быстрее, но то была лишь примерка.

Потом Белый, странно усмехаясь, убирал финарь обратно; на свет появлялся другой, с тупым концом. Мгновенный толчок бёдрами, тело сжимается в плотный комок мышц, хлёсткий взмах рукой и страшный, пронзительный крик:

…и – й – Я!!!

Короткий свист рассекаемого воздуха.

Заканчивалось всегда одинаково: удар сшибал Корчёма с ног. Бедолага поднимался, шатаясь, как пьяный, тряс головой, орал отнюдь не благим матом. Мол, неправильно, так не должно быть, мешают доспехи (плохому танцору…). И всегда нож торчал аккурат из конспекта.

А насчёт «так не должно быть» мы давно сообразили. Это простоватый Корчём не врубался. Ведь Белый, тоже следя за его бёдрами, догадывался, в какую сторону тот бросится. Но наш недоумок даже не пытался финтить.

Теперь думаю, что от настоящего финна даже и кевлар бы не спас. Но тогда о кевларе слыхом не слыхивали.

Позже Белый потряс нас иначе: объявил между делом, что мечтает о Высшей школе КГБ. Чтобы, значит, в разведку.

Смелое заявление. В те времена «Семнадцать мгновений весны» на экран ещё не вышли, зато каждый третий анекдот был про товарища майора. Да и аббревиатура КГБ прочно связывалась со словом сексот, или стукач. Но насчёт Белого сомнений не возникло, и тот факт, что он решил податься в чекисты, мы просто приняли к сведению. И без шуточек типа: «А кто у нас работает в органах, но не гинеколог?»

В конце концов Белый своего добился и вроде служил нелегалом на Западе. А вернувшись, определился на Лубянку. Вот такой это был человек.

Вот двери оружейного открылись, и Белый двинулся дальше, даже не оглянувшись. Тоже мне, чекист. Ладно, хватит играть в догонялки.

– Белый!

Реакция у него ещё та: полсекунды на повернуться и узнать, и тут же – ослепительная улыбка. Вспомнилось, с огромным радиусом поражения особей женского пола.

Итак, секунда – и:

– Костя?

Надо же, назвал как прежде!

Конечно, хлопки по спине, взаимное лицезрение.

Волнистые и не просто белые – сверкающие белизной волосы. Контраст между широкими плечами и узкими бёдрами – классический перевернутый треугольник, куда там нынешним бегемотистым качкам. По-прежнему напоминает закрученную туго пружину, всегда готовую распрямиться.

Серый костюм из тонкой шерсти сидит как влитой; белая сорочка, синеватый галстук – таким я Белого не видел. Красаве́ц.

А дальше у нас пошло нестандартно. Никаких там: «Надо бы встретиться»; «Да, конечно… Я позвоню, встретимся обязательно».

– Вот что, Костя, это дело надо отметить. В кои-то веки пересеклись… Давай-ка, прямо вот сейчас.

– Согласен. А ты в Москве – как? Живёшь или проездом?

– Живу, живу. Две квартиры здесь, так что сразу ко мне.

– Две квартиры в Москве? Круто! Одна кооперативная, другая – конспиративная?

Он расхохотался.

– Нет уж, – продолжил я. – Предлагаю в гостиницу. Сам подумай, как мне потом возвращаться, если посидим хорошенько? Ваши жадные менты на каждом углу будут интересоваться моей персоной.

– У меня заночуешь, без проблем. Или такси вызовем.

– Извини. Я, Белый, люблю ночевать на своём месте. Ну что, поехали?

– Ладно, уговорил. Тогда на метро, что ли?

В подземке не повезло, сразу попали в плотную толпу. Но Белый словно и не замечал преграды. Лавируя между пассажирами, он ловко, как навазелиненный, проскальзывал вперёд. И что интересно – безо всяких толчков локтями и прочего хамства.

Потом спрошу, как удаётся. Тепло и всё теплее… Не зря во мне звучал Брамс, не зря…

Это ж надо, можно побеседовать с разведчиком, пусть и бывшим; из первых рук узнать все шпионские секреты. Мало что там в романах напишут да покажут в кино.

Выйдя из метро, сходу зашли в гастроном. Однако и тут случилась очередь. Мы поглядывали друг на друга, и зуд мой всё усиливался.

Нелегал – это вам не хухры-мухры. Тайные встречи с агентами, уход от преследования, явки и пароли. Шикарные женщины и охренительные машины. Фотоаппарат, замаскированный в галстуке, стреляющая авторучка…

Хочешь проверить, нет ли за тобой слежки – включи левый поворот, а сам поверни направо.

Хорошо отрываться у железнодорожного полотна. – Как я вас узнаю? – Под мышкой я буду держать мотороллер «Тула». – Спички есть? – Отсырели. – Здесь посылают ракеты на Марс?

– …Костя?

– А?

– Что берём? Давай «Бостон»? Питерская штучка, мягкая.

Ну да, мы же все теперь обожаем питерское.

– А давай-ка лучше вон ту. «Гостиный двор – хлебная». Тмином пахнет, пьётся даже без закуски. И тоже, кстати, питерская.

Он хмыкнул. В итоге взяли ноль-пять «Бостона» и ноль-семь «Гостиного». И закуски, попроще. Так захотелось, попроще.

Знать бы заранее, какой урок преподаст мне эта встреча. Погибнуть мог запросто.