Глава третья. Отчуждение от бытия
Древние греки принимали стеки за живых существ. Гомер описывает смертоносные скалы в «Одиссее». Помните, как в Мессинском проливе Сцилла и Харибда поглощали корабли? У Овидия в книге седьмой «Метаморфоз» Ясон с аргонавтами подходит к Босфорскому проливу. В море двигаются огромные рифы – «блуждающие горы», ужасающее зрелище! Они перемещаются по водной поверхности и, сталкиваясь друг с другом, крушат корабли. Ясону удается проскользнуть между ними. Его ведет пророческая птица. Скалы смыкаются аккурат за ним. Победу одержали молодость, горячность, самоуверенность, красота. Приключение продолжается. Золотым руном он в конце концов завладеет. Психоаналитики интерпретируют этот отрывок по-своему, маниакально увязывая древнегреческие мифы с интимными частями человеческого тела. А ведь блуждающими скалами можно было бы назвать искусственные препятствия, которые мы импульсивно возводим на своем жизненном пути.
Я не обладаю достоинствами аргонавта или буйным воображением психоаналитика, поэтому враждебного существа в стеке не вижу. Для меня он символ определенного типа человека – отшельника.
Под этим понятием я подразумеваю любого, кто отгородился от мира в лесу, в городе или пустыне, в своих размышлениях, в рабочем кабинете или келье, в мастерской художника или на горе Афон, – словом, всякого, охваченного меланхолией, кто решил удалиться и ищет в лабиринтах этого мира или в глубинах собственного «я» путь к защитным бастионам.
Стек отрывается от скалистого берега, позволяет ему отдалиться, а сам остается на месте. И с момента отделения он, осанистый, неподвижный, в одиночку держит оборону в нескольких кабельтовых от берега. Он спокоен и добр, он не может нас убить.
Но не стоит обманываться. Уединиться он решил не из склонности к гедонизму. «Свобода существует, надо лишь заплатить за нее», как сказано в дневниках Монтерлана, изданных в 1957 году. Обретенная воля стеку обойдется дорого. Отказавшись от общей с другими скалами судьбы, он не будет беззаботно нежиться на ласковом солнышке всю оставшуюся жизнь. Вдали от береговой линии он умрет первым. Находясь впереди суши, он принимает на себя морские волны, порывы ветра, жгучие лучи солнца. Он сохраняет свою величавость перед лицом опасности. Стек – это властелин. Властелин собственных страданий.
Сколько же времени мы провели на вершинах этих глыб, сотрясаемых мощным прибоем! Эти вибрации глухими волнами проходили по нашим телам. Стек падет смертью храбрых на поле битвы за право быть одиночкой.
Как-то сентябрьским днем, находясь на Ньюфаундленде, севернее мыса Бонависта, где некогда высадились исландцы (за пять веков до того, как генуэзец заставил весь мир поверить, что он открыл Америку, приплыв туда на своих каравеллах), мы добираемся до границы бореальных лесов. Там, в бухте Спиллар, у самого края берегового плато, видим вулканический стек – веретенообразный перст, результат эрозии жерла давно потухшего вулкана. Теперь он возвышается над океаном на тридцать пять метров. С большим трудом взобравшись на эту «трубу», мы спускаемся на твердую землю по троллею, натянутому на высоте примерно тридцати метров.
Теперь, с края отвесного берега, я любуюсь стеком Нового Света. На его вершину я ступил с ощущением, будто на мгновение сошел с орбиты реальной жизни. Вечером того дня канадские воды ревели над рифами. Свинцовые тучи накатывали, словно волны. Ветер уносил морскую пену с собой.
Когда всё вокруг успокаивается, стек стоит; когда всё сверкает и искрится, он остается на месте; когда всё обращается в бегство, он по-прежнему на посту.
Морской столб не подчинился движению. Он средний палец – жест геологии, адресованный инстинкту толпы.
Один против всех – такой девиз воплощает собой стек. В геоморфологии он есть то же, что в антропологии человек, не отвечающий нормам общества.
В начале этой своей авантюры я ошибался. Приближаясь к скалистому берегу – будь то на греческом острове Закинф или в марсельских Каланках, – я принимал стек за часть суши, которая выдвинулась в море. Заблуждение понятное: глаз видит столб на приличном расстоянии от берега. Мне представлялось, что он совершил побег, и я, казалось, даже улавливал движение скалы прочь от суши. Англичане со своим выражением old man для обозначения sea stacks только добавляют неразберихи: сразу думаешь о каком-нибудь прародителе, который отправился умирать вдали от всех. Так и хочется крикнуть ему: «Farewell, old chap, доброго пути!» На самом же деле надо сказать: «Мы уходим. Прощай, остающийся!» И поскольку стек остается, он ни от чего не удаляется. Ne varietur – вот его судьба. Мир отступает назад. Стек решает укорениться.
Так что неверно сравнивать стек с солдатом легкой конницы, гарцующим перед шеренгами. На самом деле этот негодник затаился в арьергарде. Бежавший с передовой отказник, он отдает все силы удержанию занятой позиции. Он не дозорный, неугомонно вглядывающийся в горизонт, как мы думали. Его девиз скорее напоминает девиз королевства Нидерландов: «Я выстою», нежели Карла V – «Всё дальше». Стек в географии – то же, что упрямец в психологии.
Точное определение такой идейной позиции дал Жюль Барбе д’Оревильи: «Не выше, не ниже, а в стороне».
Обходя кругом Землю, я намерен поприветствовать стеки, приласкать их склоны, явить миру их одинокое величие, воздать должное их благородству, совершив жертвенные восхождения, трудность и опасность которых будут соразмерны моему почтению.
Стек – это аллегория противостояния конформизму. Всё, что отказывается следовать за массами, и есть стек. У любого скалистого берега, в силу его эрозионного отступания, найдется стек. В любой безликой толпе найдется бунтарь. Это как догма и то, что ей противоречит. Норма и аномалия. Партитура и фальшивая нота, закон и лазейка в нем, послушание и отказ от него. Механизм и попавшая в него песчинка.
Стек противостоит всеобщему отступлению, но никто тут не лелеет амбиций надавить на систему и склонить ее к своим взглядам. Освободиться не значит победить.
Кстати, генерал де Голль – совсем не стек. Хотя, на первый взгляд, его роднят с такого типа скалой духовное отречение и светское сопротивление. Даже физически, своим ростом, он похож на высокий морской столб. Но сопротивление де Голля подпитывается желанием вновь встать за штурвал. Он отступает, чтобы вернуться на более удачную позицию. Стек же удаляется навстречу смерти. Один собирается с силами, другой погибает. Это не одно и то же. Отойти в сторону не значит сражаться.
Без опоры рычагу не сдвинуть глыбу. Без противника бунтарю не оправдать мятеж. А стеку, чтобы исчезнуть, не требуется ничего.
Строки Уолта Уитмена из сборника «Листья травы» будто подтверждают отсутствие у стека всяких амбиций: «Ничего общего нет у меня с этой системой, даже того, что надобно для противостояния ей». Будь я более организованным, вышил бы эти слова как девиз на шелковых вымпелах и оставлял бы на каждом покоренном стеке – от Квебека до Мексики, от Новой Зеландии до Бретани.
Искать стеку аналог среди людей надо не в вооруженном бунтаре. Человек-стек не сопротивленец, а скорее денди. Отстраненность, безучастность, дистанцирование – присутствие стека в водах Тихого океана, Гебридского или Ионического морей имеет эстетическую функцию. С украшающим его вершину розовым клевером, с прорезающими его каменные бока кварцевыми прожилками, со вспархивающими птицами, которые взъерошивают ему прическу, с прорастающим сквозь трещины гибискусом, с точеным станом, как у аргентинского танцора, и с пенистыми бурунами оттенка слоновой кости у подножия, стек похож на изысканного денди: трость с набалдашником, запонки, алый жилет. Денди стремится выделиться.
Но этому щеголю нужно уметь бороться против жестокости реальной жизни. Денди из «Поисков утраченного времени» – людей, выбивающихся из общей массы, порожденных воображением гения, – нельзя отнести к стекам, поскольку прустовский принцип исключительности создает существ, не приспособленных к жизни, странноватых и невыносимых, трагически уязвимых: Сваны и Шарлю слишком слабы, чтобы противостоять волнам бытия!
Стек держится прямо, пусть и сотрясается от ударов океанических волн. Этот безумец дрожит, но не сдается. Не единожды в Шотландии, находясь на скалах-иглах мыса Рат или на стеках острова Скай, между свирепствующих небес и бушующего моря, мы чувствовали под ногами колебание колонны и изумлялись чуду: как ей удается столько веков в одиночестве противостоять гневу моря. И гнев этот обращен на всякого, кто отважится выступить против всеобщего уравнивания.