ЧАСТЬ 1
ВСЕЛЕННАЯ ЗА ОКОЛИЦЕЙ
(записные книжки Ф-Архивариуса)
ВСЕЛЕННАЯ ЗА ОКОЛИЦЕЙ…
История русской фантастической литературы примечательна не только удивительными событиями, книгами и именами, но и обилием «белых пятен».
Споры о том, кому отдать титул первого научного фантаста России, продолжаются до сих пор. И ведь претендентов на обладание короной Того-Самого-Первого, как ни крути, хватает. И в списках «соревнующихся» удивительные имена встречаются: тут и Михаил Херасков, и Василий Левшин, и Михаил Щербатов, и, разумеется, Владимир Одоевский. А все-таки первую главу истории отечественной фантастической литературы справедливо будет начать с другого имени. И для этого мы отправимся в ХVIII век.
Эпоха расцвета книжной утопии. Рождается новая русская словесность, впервые выходит на ее «подмостки» авторская проза. В это же время идет процесс проникновения — и закрепления на российской культурной почве — литературной утопии. Но легкомысленно было бы утверждать, что рождением самостийной ветви этого жанра наша литература обязана исключительно влиянию европейской культуры. В той или иной форме утопические мотивы бытовали в России издревле: в сказочных и фольклорных сюжетах, апокрифах, житиях и прочих «устных народных произведениях». Другое дело, что до XVIII века утопия у нас отсутствовала — как самостоятельный вид художественного творчества, оторванный от синкретизма фольклорного мышления, как плод сознания конкретного автора. Все это в свою очередь послужило и веским поводом к закладке в русской литературе фундамента фантастики как самостоятельного направления.
Об одном таком произведении, соединившем в себе черты двух новорожденных жанров, и поговорим.
Итак, год 1769 от РХ. В провинциальном Баранове, что в Смоленской губернии, вышла любопытная книжечка анонимного автора. Под одной обложкой — два разножанровых произведения: вольный перевод Лафонтена («Любовь Псиши и Купидона») и повесть «Дворянин-философ. Аллегория». Последняя изрядно озадачила современников. Приглядимся к ней и мы.
...Некий «дворянин-философ, имея время и способность рассуждать, к чему разум человека возноситься может», скуки ради вознамерился создать в своем поместье модель Вселенной. В основу наш герой положил системы Птолемея, Тихо Браге, Декарта, Коперника и... собственную: Земля то приближается, то удаляется от Солнца, отчего возникают ветры и происходит смена года. Поначалу вроде бы и нет ничего фантастического. Забава образованного, но скучающего помещика, да и только. Разметил на обширной территории селения и орбиты, разместил островки-планеты, звезды, да и заселил вновь созданные миры обитателями-«планетянами». И получилась такая система: на Земле у него живут муравьи, на Сириусе — страусы, на Сатурне — лебеди и т.д.
Однако постепенно мы узнаем, что все эти архитектурно-космические изыски суть Большая Идея: узреть Вселенную как бы изнутри, постичь сложные законы Мироздания. Говоря современным языком, герой повести создал модель квазиреальности — интерпретацию реальности объективной. И старания нашего зодчего были щедро вознаграждены: в один прекрасный день вся система дворянина-философа начала функционировать. В буквальном смысле придуманный мир материализовался и зажил собственной жизнью. И что же увидел наш герой, а вместе с ним и его гости-наблюдатели?
Обитатели Земли — муравьи — разделились на два класса: черных (господ) и серых (рабов). Как водится, черная раса держит серую в жестком подчинении: эксплуатирует, не дает духовно развиваться. В этом параллельном мире правит жестокий и бессмысленный закон Верховного Муравья. И с каждой страницей приходишь к убеждению: автор-то описал (пусть и пунктирно) тоталитарный режим в действии! Более чем за полтора столетия до Замятина, Хаксли и Оруэлла анонимный автор спроецировал образ Абсолютного Диктатора (он же впоследствии — Главноуправитель, Благодетель, Большой Брат), воплощенного в «закадровом» персонаже Верховного Муравья.
Как вы уже догадались, перед нами — типичная антиутопия. Причем одна из первых в мировой литературе вообще. Но здесь же, в этой небольшой повестушке, мы вдруг встречаем темы, которые обретут популярность у фантастов ХХ и XXI столетий: параллельные миры, «рукотворное» создание как целой планетной системы (вспомним известный роман Роджера Желязны «Остров мертвых»!), так и самой реальности!..
Но вернемся в придуманный дворянином мир. Что мы обнаруживаем еще? Первое в русской литературе космическое путешествие! Причем совершенное негуманоидным представителем разумной братии (муравьем)! Несомненно, подобная трактовка в известном смысле условна, ведь вся планетная система дворянина-философа зиждилась на «плоскости земной». И все же, и все же…
Итак, взбунтовавшийся, а точнее, усомнившийся в справедливости действующих на его планете законов серый муравей (в другой литературной реальности он станет Д-503, Дикарем или Уинстоном Смитом) отправляется в путешествие по иным космическим мирам, дабы найти ответы на свои вопросы там. Стало быть, у инопланетян. Но и мудрецы-страусы Сириуса, и сатуриане-лебеди, и красавцы-журавли с Юпитера лишь смеются над букашкой-муравьем (читаем: букашкой-человеком), хотя и обращаются с ним осторожно (чтобы не раздавить). Проблемы «далекой», крохотной Земли им чужды и неинтересны.
Не наброски ли это еще одной классической научно-фантастической темы — темы контакта с представителями иной, более высокой по техническому и социальному уровню цивилизации, проблемы антагонизма высших и низших рас в контексте космической истории человечества? Красной линией сквозь повесть проходит мысль о множественности миров. И это в XVIII столетии!
Впрочем, смысл повести гораздо глубже и значительнее: что есть человек в безбрежной Вселенной? Перл, центр мира, каковым себя мнит? Или все же жалкая, ничтожная пылинка в сложном механизме Мироздания?
Таковы в общих чертах сюжетные коллизии произведения, которое с полным основанием можно назвать первым образцом литературной антиутопии и научной фантастики в русской словесности.
Самое время познакомиться и с создателем «Дворянина-философа». А автор-то удивительного сочинения, хоть и не обозначивший свое имя на титуле книги, личность весьма примечательная и заметная во второй половине ХVIII века. Но, как это нередко случается, имя русского историка, прозаика, поэта и переводчика Федора Ивановича Дмитриева-Мамонова (1727–1805) сегодня практически забыто, как забыто и главное произведение его жизни — повесть «Дворянин-философ. Аллегория». Однако нам не раз приходилось убеждаться, что память человеческая порой оказывается не только короткой, но нередко и возмутительно несправедливой.
«Он может писать и говорить на разных диалектах проворно, ясно и безогрешительно; в натуральной истории искусен, в нем можно найти хорошего математика и изрядного философа. География и историография у него всегда пред очами; ему и химические правилы не неизвестны; знает вкус и силу в живописи. Но при всех превосходнейших оных его знаниях в нем еще высокий дух поэзии обретает», — такую характеристику писателю дал его современник, поэт В.И. Соловей.
Федор Иванович Дмитриев-Мамонов принадлежал, по-видимому, к категории людей, которых сегодня принято называть маргиналами, а в те времена именовали попросту чудаками, а то и вовсе сумасшедшими (так, кстати, с писателем и случилось). Происходил он из старинного рода князей Смоленских. С детства особым прилежанием не отличался, однако питал сильнейший интерес к наукам — истории, астрономии, философии, литературе, — да время от времени будоражил своими выходками московское и смоленское общество.
Получив начальное домашнее образование, был отправлен продолжать обучение в Артиллерийскую школу, но сразу же «отлучился самовольно». А в 1756 году вместе с Сумароковым, Щербатовым (тоже, к слову, оставившими след в истории русской утопии) и Болтиным вступил в одну из масонских лож, чем едва не привел к краху свою карьеру. У масонов он, впрочем, надолго не задержался.
И все-таки Дмитриев-Мамонов около 30 лет посвятил армии, дослужился до чина бригадира и благополучно вышел в отставку в начале 1770-х.
Еще будучи на воинской службе, Федор Иванович приступил к научной деятельности: собирал и тщательно систематизировал старинные рукописи, монеты, оружие (устроив впоследствии в своем московском доме целый музей), публиковал научные труды.
Выйдя в отставку, Федор Иванович прославился, однако не научными и литературными опытами, а скорее своим эксцентричным поведением.
В письме к московскому генерал-губернатору М.Н. Волконскому Екатерина II жаловалась, что «здесь многие рассказывают о нем такие дела, которые мало ему похвалы приносят». Еще бы — ни с того ни с сего распустить полторы тысячи крепостных! А в воспоминаниях А.А. Куракиной и вовсе читаем «возмутительное»: «Дом его, против всего города, был больше всех иллюминован, где была собрана довольная часть народа, которому он из окошка сам бросал серебряные деньги, а на улице его два гайдука из мешков — медные, и они с хозяином всем кричали: виват!»
Дошло до того, что жена Федора Ивановича добилась проведения расследования Юстиц-коллегии на предмет «психической ненормальности» супруга. И в результате этого расследования, приправленного немалой сумой взятки, наш эксцентричный философ был признан «человеком вне здравого рассудка»...
Творческая биография Дмитриева-Мамонова не столь увлекательна, но о некоторых ее моментах имеет смысл упомянуть. Поэтом его вряд ли назовешь блестящим. Но пооригинальничать Федор Иванович любил. Чего, например, стоит «Эпистола от генерала к его подчиненным», являющая собой... воинскую инструкцию, «пересказанную» шестистопным ямбом! Или такое любопытное произведение, одно название которого не требует дальнейших комментариев: «Правила, по которым всякий офицер следуя военную службу с полным удовольствием продолжать может».
Выступал Дмитриев-Мамонов и как переводчик французских поэтов, а кроме того, щедро покровительствовал бедным литераторам.
Эксцентриком и чудаком проявил он себя и на писательской ниве. Повесть «Дворянин-философ» пользовалась настолько большим успехом, что писатель в 1796 году решил переиздать ее отдельной книгой. На титуле Дмитриев-Мамонов, будто насмехаясь над общественным мнением, поместил оттиск медали с собственным изображением и следующей надписью: «Осветил светом, разумом, честью и великолепием. Плоды уединенной жизни в Баранове. Создал новую обстоятельную систему сложения света в 1779 году в честь нашему веку, сим ученый свет одалживается ему».
Судьба второго издания повести, увы, печальна. Тогдашняя цензура еще в 1769 году заприметила в произведении крамольные мысли. Это и понятно, ведь вымышленный мир Ф.И. Дмитриева-Мамонова с его космическими муравьями и страусами на деле являлся едким сатирическим портретом реального мира. Весь тираж смоленского издания «Дворянина-философа» (1796) из продажи немедленно изъяли...
К сожалению, произведение это было изъято не только из продажи, но и из истории нашей литературы. История с пробелами — плохая история.
ИСТОРИИ О БОГАТЫРЯХ СЛАВЕНСКИХ
Жанр «меча и магии», известный под «именем» фэнтези, критики чаще всего называют литературой, рожденной ХХ веком. Связано это в основном с тем фактом, что мистическая и сказочно-фантастическая (демиургическая) фантастика о вторичных мирах в нашей словесности начала развиваться — старательно калькируя западные «первоисточники» — лишь в 1990-х годах.
Но появился-то жанр фэнтези в русской литературе много раньше — корни его теряются в далекой эпохе Просвещения. Назывался он только по-другому. Так откуда есть пошло русское фэнтези?
Уже не раз отмечалось: XVIII век — в литературной истории эпоха особенная. Время становления авторской прозы и многих жанров. Знаменательно столетие и бурным ростом массовой литературы: набрали силу авантюрный и любовный роман, а 1779 год ознаменовался появлением и первого российского детектива — безумно популярного в то время романа Матвея Комарова под длинным названием «Обстоятельные и верные истории двух мошенников: первого российского славного вора, разбойника и бывшего московского сыщика Ваньки Каина со всеми его сысками, розысками, сумасбродною свадьбою, забавными разными его песнями и портретом его. Второго французского мошенника Картуша и его сотоварищей».
Еще более плодотворно развивались утопия и антиутопия (М. Херасков, Ф. Эмин, М. Щербатов, В. Левшин, Ф. Дмитриев-Мамонов). Возникший в эти годы интерес к старине былинной, к славянской мифологии не мог не отразиться и на литературном процессе, в результате чего и появился жанр волшебно-авантюрного романа. Это уже в ХХ веке он стал называться на западный манер — фэнтези.
Причем речь идет именно о фэнтези по всем жанровым признакам, даже без намека на притягивание за уши. Моделирование вторичных миров в псевдоисторическом антураже, условная мистико-средневековая атрибутика, переработка канонической мифологической системы, мечи, магия, инфернальные силы Зла и цементирующий все это любовно-авантюрный сюжет-«бродилка» — все это с избытком присутствует в романах трех «китов» русского фэнтези, речь о которых пойдет ниже.
«Во времена древних наших князей, до времен еще великого Кия, на том месте, где ныне Санкт-Петербург, был великолепный, славный и многолюдный город именем Винета; в нем обитали славяне, храбрый и сильный народ. Государь сего города назывался Нравоблаг; он был храбрый полководец в свое время, ополчался противу Рима и Греции и покорял многие окрестные народы под свою область. Благоденствие и мудрые узаконения от времени до времени приводили владение его в цветущее состояние; счастие, разум и сила присвоили ему все по его желанию, и он утешался и был доволен, смотря на изобилие и спокойство своего государства, ибо тишина и благоденствие народа составляли все его благополучие».
Так начинается роман-пенталогия «Пересмешник, или Славенские сказки». Первые четыре части были изданы в 1766–1768 годах за подписью «Русак», и только при переиздании с включением пятой части в 1789 году на титуле появилось подлинное имя автора — Михаил Чулков.
Писатель, исследователь мифологии, драматург и журналист Михаил Дмитриевич Чулков (1744–1792) вышел из самых «низов» (он родился в семье солдата), но после ошеломляющего успеха «Пересмешника» совершил головокружительный взлет, и не только в литературе. Начав актером придворного театра, за относительно короткий срок он преодолел путь от камер-лакея до коллежского асессора, попав даже в Дворянские книги Московской губернии.
«Пересмешник» представляет собой вереницу увлекательных историй, которые поочередно рассказывают друг другу двое молодых повес. Не случайно композиционно книга напоминает «Декамерон». Истории в книге самые разные: героико-приключенческие, где герои-славяне совершают подвиги не только в пределах славянских земель, но и по всей Европе; бытовые, изобилующие описаниями свадебных обрядов, гаданий, пословицами; есть даже сатирические. Впервые в русской литературе введя былинных персонажей, смело используя не только славянскую, но и античную мифологию и то и дело их смешивая, Чулков создал свой вторичный мир, где реальные исторические события и названия племен соседствуют с вымышленными, где документальная дотошность к фактам переплетается с намеренными искажениями. (Пример такого искажения виден уже в приведенном выше отрывке. Реальная Винета — древний славянский город, располагавшийся на острове Рюген, в устье Одры. Чулков же перенес Винету в устье Невы.)
В предисловии к первому изданию автор честно признается: «В сей книге важности и нравоучения очень мало или совсем нет. Она неудобна, как мне кажется, исправить грубые нравы; опять же нет в ней и того, чем оные умножить; итак, оставив сие обое, будет она полезным препровождением скучного времени, ежели примут труд ее прочитать».
И все-таки новаторство «Пересмешника» очевидно: Чулков ввел в русскую литературу абсолютно новый жанр и новых героев. Он первым предпринял попытку систематизировать славянскую мифологию, упорядочить пантеон богов, приравняв его к античному. Кстати, перу писателя принадлежит не только первый русский роман-фэнтези, но и ряд книг, которые можно уверенно назвать учебниками для авторов, рискнувших творить свое «славянское фэнтези»: «Краткий мифологический лексикон» (1767) и «Абевега русских суеверий, идолопоклоннических жертвоприношений, свадебных простонародных обрядов, колдовства, шаманства и пр.» (1786).
Друг и единомышленник Чулкова, переводчик, поэт, прозаик, автор знаменитой «Российской Эраты» Михаил Иванович Попов (1742 — ок. 1790) тоже вошел в историю как один из «создателей» и систематизаторов славянского пантеона богов. В 1768 году он издал «Краткое описание древняго славенскаго языческаго баснословия». Однако, в отличие от трудов Чулкова, в своей книге Попов фактический материал щедро приправил художественным вымыслом. Вероятно, книга эта — первый образец жанра научно-художественной прозы и в то же время одно из лучших описаний славянских языческих существ.
Материалы этой работы легли в основу волшебно-богатырского романа «Славенские древности, или Приключения славенских князей» (1770–1771), принесшего Попову всероссийскую известность. Позже переработанная версия романа была переиздана в 1784 году под названием «Старинные диковинки, или Удивительные приключения славенских князей, содержащие историю храброго Светлосана; Вельдюзя, полотского князя; Прекрасной Милославы, славенской княжны; Видостана, индийского царя; Остана, древлянского князя; Липоксая, скифа; Руса, Бориполка, Левсила и страшного чародея Карачуна».
Если книга Чулкова — все-таки роман-коллаж, «склеенный» из разрозненных историй, то «Старинные диковинки» — это уже классическое героико-приключенческое фэнтези с выраженным «квестовым» сюжетом в европейском духе, но на славянском и псевдославянском материале. С первых же страниц на читателя обрушивается фейерверк сюжетных ходов с похищениями, погонями, сражениями, чародеями, кораблекрушениями и пиратами. Действие то и дело переносится в разные концы света, временные пласты, исторические и псевдоисторические реалии пересекаются.
Переводчик Попов прекрасно знал европейскую и восточную литературу, поэтому в «Старинных диковинках» то и дело встречаются мотивы из рыцарских средневековых романов, из «Похождений Гаруна аль-Рашида» или из «Чудесных приключений мандарина Фум-Хоама».
Волшебства и магии в книге Попова хватает. Чего стоит один чародей Карачун — этакое воплощение вселенского зла. Да что там волшебники! В одном из эпизодов «Старинных диковинок» появляются даже... пришельцы из космоса! Вот уж что произошло на страницах сказочно-фантастического произведения точно впервые. Весь этот безумный коктейль, придуманный Поповым более двухсот лет назад, и сегодня читается куда увлекательнее большинства современных штампованных романов в жанре фэнтези.
Опубликовав в 1780 году роман в историях «Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о славных богатырях, сказки народные и прочие оставшиеся через пересказывание в памяти приключения», Василий Алексеевич Левшин (1746–1826) довел до ума романно-эпическую форму нового жанра. Внимание Левшина сосредоточено уже не столько на языческих временах, сколько на периоде правления Владимира Красное Солнышко. В сущности, «Русские сказки» — обработка (так и просится термин «новеллизация») русских былин в духе западноевропейских рыцарских романов. Приключений и волшебства в произведении Левшина тоже хватает, а по читательскому успеху «Русские сказки» даже обогнали сочинения Чулкова и Попова, хотя явно уступают «Старинным диковинкам» в отношении сюжетной закрученности.
Кстати, именно Левшин ввел в пространство русской прозы таких былинных персонажей, как Тугарин Змеевич, Добрыня и Алеша Попович. Примечательны «Русские сказки» еще и тем, что именно в этом труде А.С. Пушкин почерпнул сюжет для своей бессмертной поэмы «Руслан и Людмила».
Романы трех основоположников русского фэнтези имели огромный успех, но после смерти их создателей тексты ждало двухвековое забвение. Даже историки русской словесности брезговали упоминать об этих «образчиках низовой развлекательной культуры». Сегодня книги переизданы, и, уверен, для поклонников и творцов жанра фэнтези было бы весьма полезно заглянуть в «первоисточники» — и, может быть, даже чему-то поучиться у литераторов XVIII столетия. А сюжетов в волшебно-богатырских романах — несть числа, не на одну эпопею хватит.
НАРСИМ — ПЕРВЫЙ РУССКИЙ КОСМОНАВТ
Мещанина Никифора Никитина за крамольные речи о полете на Луну сослать в отдаленное поселение Байконур («Московские губернские ведомости» за 1848 год)
К XVIII веку ближний космос (во всяком случае, пространство между Землей и Луной) европейскими фантастами был довольно хорошо освоен. По трассе Земля — Луна туда-сюда сновал густой поток всевозможных «космолетов первого поколения»: летающие колесницы, махолеты, чудо-лебеди, которым не страшен космический холод; встречались даже опытные образцы многоступенчатых ракет. А лунную поверхность и вовсе вдоль и поперек истоптали «космопроходцы» Лукиана, Фрэнсиса Годвина, Сирано де Бержерака, Мурто Макдермота и многих других философствующих фантазеров. Иные провидцы осмеливались даже предположить наличие высокоразвитой жизни не только на Луне, но и за пределами Солнечной системы — в других звездных мирах (бесспорно, пальма первенства установления «первого контакта» с инозвездными обитателями принадлежит Вольтеру, автору «Микромегаса»).
В России же первый «космический старт» непозволительно запаздывал. Не торопились русские фантасты покидать родную планету, не интересовали их межпланетные путешествия. Ведь даже рукотворная Солнечная система с негуманоидными обитателями, созданная дворянином-философом, была смоделирована все-таки на плоскости земной.
В космос фантастическая Россия шагнула лишь в самом конце XVIII века. Относительно даты первого в русской литературе космического полета и первого же контакта землянина с представителями иной планеты у историков разногласий нет. Год 1784-й: журнал «Собеседник любителей российского слова» публикует с продолжением (в четырех выпусках) космическую утопию «Новейшее путешествие, сочиненное в городе Белеве» очень популярного в те годы Василия Левшина.
Читатели, не искушенные в истории литературы, тем не менее наверняка вспомнят строчки из пушкинского «Евгения Онегина»: «Вы, школы Левшина птенцы». Они как раз о герое этих заметок.
Славу Василий Алексеевич Левшин (1746–1826) снискал в первую очередь благодаря своей невообразимой плодовитости и трудолюбию. И не только в литературном ремесле: в семейной жизни этот замечательный персонаж своего времени тоже преуспел — шутка ли, шестнадцать отпрысков! Что же касается достижений литературных, Василий Левшин по праву может считаться абсолютным рекордсменом эпохи — более 150 томов в самых разных жанрах вышли из-под его пера. И это только изданные! Написал-то он гораздо больше. Василий Алексеевич отличался удивительной разносторонностью творческих интересов. Вот названия лишь некоторых из сочинений этого великообразованного дворянина: «Книга для охотников до звериной, птичьей и рыбной ловли», «Ручная книга сельского хозяйства всех состояний», «Словарь коммерческий, содержащий познание о товарах всех стран...» Кроме того, ему принадлежат историко-биографические труды, прославился он и как театральный переводчик (благодаря Левшину в России стали известны пьесы М.-Ж. Седана, К. Гольдони, Г.-Э. Лессинга и многих других), и как переводчик трехтомной «Библиотеки немецких романов».
В историю же русской художественной словесности Левшин вошел как идеолог концепции русского национального романа и основоположник в русской литературе исторической прозы. Но и в истории русской фантастики писатель оказался не только как открыватель космической эры, но и как один из создателей жанра эпического фэнтези (или, если угодно, романно-сказочного эпоса). Главный литературный труд В.А. Левшина — книга «Русские сказки» (1780–1783) — это не собрание сказок, а литературная интерпретация эпоса, серия самостоятельных повестей (позже этот жанр литературоведы назовут «русской богатырской повестью»). Современники высоко ценили левшинскую эрудицию, его экономические и литературные познания, в советские же годы член Санкт-Петербургского Вольного экономического общества и Итальянской Академии наук, писатель и энциклопедист В.А. Левшин с «легкой» руки В.Б. Шкловского «приобрел» неблагополучную репутацию «технического консультанта мелкопоместного дворянства» и «попутчика буржуазии»…
Космическая повесть «Новейшее путешествие, сочиненное в городе Белеве» современниками была встречена без энтузиазма, и долгие годы этот первенец космической научной фантастики (НФ) пребывал в безвестности. Лишь спустя два века сокращенный вариант повести был опубликован в сборнике «Взгляд сквозь столетия» (1977).
Не все рассуждения писателя пришлись ко времени. Ну, например, вот такие: «Безумные смертные! — вопиет Нарсим. — Сколь мало понимаете вы благость создателя! Сии точки, ограниченные в слабых ваших взорах, суть солнцы или тверди, противу коих земля наша песчинка. Но вы мечтаете, что все сие создано для человека; какая гордость! Взгляните на сие расстояние, равняющееся вечности, и поймите, что не для вас испускают лучи свои миллионы солнц; есть несчетно земель, населенных тварями, противу коих вы можете почесться кротами и мошками. Не безумно ли чаять, чтоб всесовершенный разум наполнял небо точками, служащими только к забаве очей ваших? Какое унижение!..»
Речи довольно прогрессивные для своего времени. Идея множественности разумных миров даже в просвещенном XVIII столетии все еще представлялась крамольной. Непонятными и далекими от реальности казались современникам и восторженные размышления Левшина о будущем покорении человечеством межпланетного пространства и уж тем более «безумные» (но такие провидческие!) мечты о создании... космического флота: «С каким бы вожделением увидели мы отходящий от нас воздушный флот! Сей флот не был бы водимый златолюбием: только отличные умы возлетели б на нем для просвещения».
Право же, стоило русским фантазерам подзадержаться на Земле, чтобы затем первыми узреть сквозь века идеи Циолковского!
Итак, «Нарсим, размышляя о свойстве воздуха, никак не сомневался, чтоб нельзя было изобрести удобной машины к плаванию по оному жидкому веществу...».
Вскоре герой повести изобретает такой «космический экипаж».
Что же представлял собой первый на Руси межпланетный корабль?
«С каждой стороны ящика расположил он по два крыла, привязав к ним проволоку и приведши оную к рукояти, чтоб можно было управлять четырью противу расположенными двух сторон крылами одною рукою; равномерно и прочих сторон крылья укрепил к особливой рукояти».
Вот на таком «планетолете» и отправился левшинский герой в путешествие на Луну. Нужно отдать должное писателю: вероятно, он осознавал все несовершенство подобной конструкции для столь опасного путешествия. А посему и выстроил забавную, даже курьезную научно-фантастическую гипотезу, опровергающую его же рассуждения о безвоздушном космическом пространстве: «Посему Нарсим немалую имел причину опровергать мнение, столь твердо принятое о тончайшем воздухе, наполняющем пространство между всех висящих в воздухе тел. Понеже, когда б воздух окружал только одни земныя тела, а не занимал всего пространства неба, притягательная сила тел не имела бы ни от чего себе препятствия, и большее тело привлекло бы к себе малое: поелику эфир, быв без воздуха, тонкостию своею не мог бы воспящать сильному действию магнитной силы. Таковым образом увидели бы мы Луну, присоединенную к Земле, а оную взаимно к Марсу и так далее». Честное слово, трудно было отказать себе в удовольствии процитировать столь «замечательную» гипотезу, ведь она — одна из первых ступенек к научной фантастике будущих времен.
По прибытии на наш спутник Нарсим с восторгом обнаруживает не просто разумных обитателей, но высокоорганизованное и высокоморальное патриархальное общество «лунатистов», которые к тому же давно овладели способом межпланетных путешествий и вовсю странствуют по ближайшим планетам (судя по всему, они достигли существенных успехов: единственное, что Левшин сообщает о лунных «космолетах», — их можно сложить и убрать в карман. До такого, кажется, еще не один фантаст не додумался!). Есть у них и свой местный герой-«косморазведчик» Квалбоко: он некогда улетел в разведывательную экспедицию на Землю и, видимо, так долго отсутствовал, что Нарсима аборигены приняли за своего «блудного» соплеменника. Лунные приключения героя выписаны вполне в традициях литературной утопии того времени: установив доброжелательный контакт с селенитами, «первый русский космонавт» путешествует по утопическому государству инопланетян, знакомится с тамошними нравами, достижениями культуры и науки, ведет философские и научные споры. Некоторые из них до смешного наивны (например, о несостоятельности гипотезы о безвоздушном пространстве), но многие рассуждения выглядят для своего времени прогрессивно. Ближе к концу утопическое сочинение Левшина приобретает черты социальной фантастики — критика земного (читай — российского) общества помешала повести увидеть свет отдельным изданием.
Многие десятилетия повесть В.А. Левшина оставалась едва ли не единственным в русской литературе сочинением в жанре космической фантастики. Лишь во второй половине XIX века в произведениях отечественных фантастов космос «легализовался».
О «ЗЕЛЕНЫХ ЧЕЛОВЕЧКАХ» И ОБИТАЕМОСТИ ЛУНЫ
Принято считать, что ироническое название инопланетян — «зеленые человечки» — родилось в США в середине 1940-х годов, одновременно с появлением другого «инопланетного» термина — UFO (НЛО). Но так ли это?
Откроем утопическую повесть князя В.Ф. Одоевского «4338 год. Петербургские письма», впервые опубликованную в 1835 году. Как известно, произведение не было завершено, и последняя часть его печаталась в виде разрозненных фрагментов. Немало интересного мы там найдем. Например, такую загадочную фразу: «Зеленые люди на аэростате спустились в Лондон». Что это за люди? Скорее всего, просвещенный князь имел в виду все-таки прибытие пришельцев. Может, тех самых пресловутых марсиан, вторжение которых спустя 63 года описал Герберт Уэллс?
Во всяком случае, Владимир Федорович первым использовал образ «зеленых человечков».
В той же повести мы обнаружим еще один любопытный фрагмент, посвященный обитаемости космоса и его освоению: «Нашли способ сообщения с Луною: она необитаема и служит только источником снабжения Земли разными житейскими потребностями, чем отвращается гибель, грозящая Земле по причине ее огромного народонаселения. Эти экспедиции чрезвычайно опасны… Путешественники берут с собой разные газы для составления воздуха, которого нет на Луне».
Если учесть, что даже в начале ХХ века фантасты все еще населяли Луну всевозможными обитателями, то нельзя отказать русскому князю в научной прозорливости. И уж точно В.Ф. Одоевский первым из фантастов задумался о промышленном освоении спутника Земли.
ПРАВДИВЫЕ НЕБЫЛИЦЫ
Вероятно, трудно найти более двойственную, неоднозначную фигуру в истории русской литературы, чем Фаддей Венедиктович Булгарин (1789–1859).
Кажется, вся его жизнь состояла из сплошных противоречий, несоответствий и сюжетов для авантюрного сериала.
Родился он в семье небогатого, но родовитого польского шляхтича, окончил в Петербурге Сухопутный шляхетский кадетский корпус, где, однако, успел прославиться «скандалезными» историями и «неуживчивостью» с высшими чинами. Но, так или иначе, получил звание корнета и был направлен в Уланский Е. И. В. Цесаревича полк. В 1806–1807 годах он принимал участие в военных действиях против французов, а за бой под Фридландом получил орден Анны III степени. Во время службы проявил себя как рьяный вольнодумец и за смелую сатиру на командира полка сначала оказался под арестом, а позже (когда подобных грешков накопилось предостаточно) и вовсе был изгнан из армии «по худой аттестации в кондуитских списках».
Успел прочувствовать и самое дно жизни: «бомжевал», бродяжничал, промышлял воровством... А потом жизнь сделала очередной финт, и наш герой вдруг оказался в Париже, где вступил... в наполеоновскую армию. И — надо же такому случиться! — бывший корнет русской армии в 1812 году, уже в чине капитана Польского легиона французских войск, участвовал в походе на Россию, за что даже стал кавалером ордена Почетного легиона.
Этого «коллаборационизма» ему так и не простили…
Я выше не просто так сравнил жизнь Булгарина с сериалом. Сюжет его биографии (и житейской, и общественно-литературной) петлист и замысловат. Всего несколько лет спустя, в 1819 году, он уже снова «гражданин России»: живет в Петербурге, активно занимается писательской и издательской деятельностью, становится одним из самых успешных и влиятельных издателей, дружит с А.С. Грибоедовым, А.С. Пушкиным, К.Ф. Рылеевым, Н.М. Карамзиным, В.К. Кюхельбекером… Он первым публикует грибоедовскую пьесу «Горе от ума», а в издаваемых им вместе с Н.И. Гречем «Северном архиве», «Сыне отечества» и «Северной пчеле» печатаются все значимые имена эпохи. К слову говоря, Булгарин едва ли не первым из отечественных издателей начал за публикацию литературных произведений выплачивать авторам регулярные гонорары и роялти.
Успешен он и как писатель. Не просто успешен — в 1820–1830-е Булгарин самый «тиражный» русский автор. Его авантюрно-плутовской роман «Иван Выжигин» (1829) только за первые два месяца разошелся тиражом в 2000 экземпляров (по тем временам внушительная цифра) и стал первым в русской литературе бестселлером. Роман переведен почти на все европейские языки, а зарубежная критика единодушно называет его автора главным писателем русской литературной сцены.
«Неформальная» сторона литературного процесса века девятнадцатого мало чем отличалась от нынешней. Там так же находилось место зависти, клановой конкуренции, «корпоративной ответственности» и борьбе за «сферы влияния». И Булгарин, человек едкий, сложный, был активным участником этих конфликтов. Редкий «прогрессивный» литератор 1820–1840-х годов — от Пушкина и Лермонтова до Некрасова — не отметился эпиграммой на него: службу во французской армии ему поминали до самой смерти. Объектом насмешек он становился и за нестабильность политических взглядов (от вольнодумца-либерала до ультраконсерватора), и за предприимчивость, тщеславие, литературную «коммерцуху».
Его многолетний компаньон Н.И. Греч позже вспоминал: «В Булгарине скрывалась исключительная жадность к деньгам, имевшая целью не столько накопление богатства, сколько удовлетворение тщеславия; с каждым годом увеличивалось в нем чувство зависти, жадности и своекорыстия. В основе его характера было что-то невольно дикое и зверское. Он ни с кем не умел ужиться, был очень подозрителен и щекотлив и при первом слове, при первом намеке бросался на того, кто казался ему противником, со всею силою злобы и мщения. Иногда по самому ничтожному поводу он впадал в какое-то исступление, сердился, бранился, обижал встречного и поперечного, доходил до бешенства. В таких случаях он пускал себе кровь, ослабевал и приходил в нормальное состояние».
Характер Булгарин и в самом деле имел «еще тот». Ангелом он не являлся, но и злодеем, пожалуй, тоже. Не просто же так Грибоедов дорожил дружбой с ним, а Рылеев, также не упускавший случая «пнуть» Фаддея Венедиктовича, именно его, однако, просил спрятать личный архив после провала восстания декабристов. Эти документы могли скомпрометировать не только непосредственных участников событий на Сенатской площади, но и их ближайшее окружение, в том числе многих писателей, в числе которых были и Пушкин, и Грибоедов. И Булгарин выполнил эту просьбу, тем самым отведя опасность и от своих литературных «соперников».
Злая ирония судьбы: мало кто так пострадал в результате «литературных войн», как король тиражей Булгарин. Уже после смерти о самом успешном авторе и издателе первой половины XIX века начали умалчивать. А недолгая ссора с Пушкиным (банальное выяснение, кто у кого слямзил сюжет) надолго закрепила за ним унизительное прозвище «Видок Фиглярин» и надуманный «имидж» «реакционера от литературы», доносчика царской охранки, и прочая, и прочая. Советская школьная программа окончательно сформировала образ главного «злодея» от литературы: не было в истории русской словесности фигуры более презираемой и ничтожной, чем Фаддей Булгарин.
И на целый век некогда популярнейший стал наизабытейшим. Лишь в 1990-х произведения Ф.В. Булгарина вернулись к читателю. Хотя оценка его творчества и общественной деятельности неоднозначна и сегодня.
Однако мы вспомнили об этой колоритной фигуре русской литературной сцены XIX века не просто так. Для истории словесности этот персонаж очень важен. Не только как издатель, не только как пионер русского авантюрно-плутовского романа. Ф.В. Булгарин по праву делит с В.Ф. Одоевским пьедестал родоначальника отечественной научной фантастики.
Дюжина жанровых повестей — от утопий до «чистокровной» научной фантастики — это очень серьезный, даже внушительный вклад для отечественного автора первой половины XIX века. Фантастика ни в нашей, ни в европейской литературе еще не оформилась в самостоятельное, «легитимное» направление.
Повести эти интересны и сегодня, а целый ряд популярных в поздней фантастике тем впервые отработан именно автором «Ивана Выжигина».
Сюжеты булгаринской фантастики разнообразны: его герои задолго до Жюля Верна совершают экспедицию к центру Земли и обнаруживают там цивилизацию, целый подземный мир со своими странами — Игноранция, Скотиния и Светония («Невероятные небылицы, или Путешествие к средоточию Земли», 1825); путешествуют на Луну («Похождения Митрофанушки на Луне», 1837); отправляются в экзотические затерянные миры («Путешествие к антиподам на Целебный остров», 1842); вступают в контакт с представителями космических цивилизаций (дилогия 1843 года: «Письмо жителя кометы Белы к жителям Земли» и «Письмо жителя кометы Белы к тому же самому жителю Земли»); перемещаются во времени в далекое будущее («Правдоподобные небылицы, или Странствия по свету в XXIX веке», 1824; «Сцена из частной жизни в 2028 году», 1828); путешествуют по воздуху и под водой и т.д.
Самое, пожалуй, значимое фантастическое произведение Фаддея Булгарина — повесть «Правдоподобные небылицы, или Странствия по свету в XXIX веке» (1824). Иначе как каталогом научно-фантастических идей, тем и изобретений ее и не назовешь. Здесь и путешествие во времени (одно из первых в русской литературе), и высокотехнологичный город будущего Надежин, где по чугунным желобам мостовой мчатся самодвижущиеся повозки, а небо бороздят воздушные дилижансы на паровой тяге. Здесь в ходу самописцы и сочинительные машины для создания литературных произведений, а люди будущего не чужды «мультикультурным трендам»: у аристократии в моде арабские языки, гречневая каша и огуречный рассол.
Булгарин описывает подводные фермы и подводный флот… И первым в истории «придумывает» аквалангистов! Хронологически нашему писателю и в самом деле принадлежит «изобретение» акваланга и гидрокостюма!
Да вот сами посудите:
«Они (пловцы. — Е.Х.) были одеты в ткани, непроницаемые для воды, на лице имели прозрачные роговые маски с колпаком... По обоим концам висели два кожаные мешка, наполненные воздухом, для дышания под водой посредством трубы».
Все это опять же задолго до Жюля Верна.
В числе других неожиданных «придумок» Булгарина — воздушно-десантные войска. Путешествуя по миру будущего, герой наблюдает за военными учениями: солдаты десантируются с аэростатов на парашютах и атакуют условного противника, используя «самопалы».
Впервые в мировой фантастике Фаддей Венедиктович поднял и тему экологической катастрофы, глобальных климатических изменений. В XXIX столетии полярные области в результате резкого потепления густо заселены, а вот Африка, напротив, покрыта снегами и льдами.
Но, пожалуй, самое примечательное и забавное изобретение Булгарина-фантаста — это выражение… «деревянный рубль». Конечно, никакого иронического окраса словосочетание не имело и являлось прямым обозначением: дело в том, что в XXIX веке деньги изготавливают из «дубового, соснового и березового дерева».
Вот так иногда удивительнейшим образом слова, произнесенные совсем по иному поводу, вдруг выныривают из глубин памяти и вновь входят в жизнь, обретая уже иные смысловые оттенки.
«СКАЗКА, СПРЫСНУТАЯ МЫСЛИЮ...»
(У истоков историко-фэнтезийного романа)
Воображение его было самое необузданное, упрямое, смело скакавшее через всякие пропасти, которые других устрашили бы, но не было такой пропасти, которая устрашила бы почтеннейшего Александра Фомича (Н.В. Берг)
Если бы мы бережнее относились к родной истории (в том числе литературной), то, вероятно, гораздо реже придавали бы выражению «Россия впереди планеты всей» язвительно-иронический окрас. Россия если и не родина слонов, то уж литературных путешествий во времени — наверняка.
«Случилось» это знаменательное событие в 1836 году. Некий молдавский «капитан де-почт», вознамерившись проверить семейную легенду о родстве с Александром Македонским и Наполеоном Бонапартом, отправился в седле волшебного гиппогрифа (этакий биологический вариант «машины времени») в полное приключений и полезных познаний путешествие по эпохам. В странствиях по прошлым временам герой встречается с царем Филиппом Минтовичем, а затем находит в Афинах и молодого Александра. Ознакомившись с жизнью древних греков и убедившись, что «люди везде одинаковы», капитан де-почт возвращается на гиппогрифе обратно в XIX век.
Это первое в мировой литературе путешествие во времени было совершено за полвека до уэллсовской «Машины времени» на страницах романа Александра Вельтмана «Александр Филиппович Македонский. Предки Калимероса» (1836). Романы и повести Александра Фомича Вельтмана (1800–1870) в первой половине XIX века пользовались феноменальной популярностью. «Воображение его было самое необузданное, упрямое, смело скакавшее через всякие пропасти, которые других устрашили бы, но не было такой пропасти, которая устрашила бы почтеннейшего Александра Фомича», — писал о нем русский поэт и историк Н.В. Берг. В 1851 году Н.А. Некрасов включил имя писателя в число «лучших наших повествователей и романистов... о которых не может умолчать критик, заговорив о современной русской словесности».
По мнению некоторых литературоведов, Вельтман в прозе сделал примерно то же самое, что Пушкин в поэзии. Его проза и впрямь во многом новаторская — это касается и подхода к языку, и повествовательной техники. Он предвосхитил ритмическую прозу Андрея Белого, а Ф.М. Достоевский, горячий поклонник таланта Вельтмана, почитал романиста своим литературным учителем.
Однако история обошлась с русским литератором несправедливо. После смерти писателя практически забыли, только в 1970-е годы было переиздано кое-что из его книг. Но и сегодня творческое наследие писателя и ученого-историка остается недостаточно изученным. Историки фантастики и вовсе крайне неохотно упоминают это имя — вскользь, одной строкой. А ведь без имени Вельтмана, как без имени князя Одоевского, невозможно представить пантеон отцов-основателей отечественной фантастической литературы. Если Одоевский — предтеча научно-прогностической ветви нашей фантастики, то Вельтман, бесспорно, заложил основы как минимум двух жанров: фантастики исторической и славяно-киевского фэнтези (впрочем, в случае Вельтмана уместно объединить эти два жанра в один — историко-фэнтезийный).
Выходец из семьи обрусевшего шведского беспоместного дворянина, Александр Фомич Вельтман был одним из образованнейших людей своего времени, членом Общества любителей российской словесности, Общества истории и древностей российских, членом-корреспондентом Академии наук и Русского археологического общества. Свободно владел несколькими языками, получил прекрасное образование в Московском учебном заведении для колонновожатых, готовившем топографов, военных инженеров, артиллеристов.
Пятнадцать лет писатель посвятил военно-межевой службе, много путешествовал, участвовал в Русско-турецкой войне и вышел в отставку в чине полковника. Еще во время службы он получил известность как одаренный ученый-историк и археолог, автор многочисленных научных трудов, в том числе по русской истории и мифологии славянских народов и Скандинавии. Открытый Вельтманом «сравнительный метод в объяснении отдельных предметов» активно используется и в современной славистике. С 1852 года и до самой смерти писатель и ученый был директором Оружейной палаты в Москве.
Творческий путь Александр Фомич начинал как поэт. Многие читатели наверняка помнят народную «Песню разбойников»: «Что отуманилась, зоренька ясная, / Пала на землю росой? / Что ты задумалась, девушка красная, / Очи блеснули слезой?..» Но многие ли знают, что стихи эти написал А.Ф. Вельтман?
Однако подлинную известность писателю принесли романы. Как романист автор дебютировал в 30 лет, и шумный литературный успех выпал на долю его «Странника» (1830) практически сразу. Уже в дебютном произведении писатель проявил себя как несомненный новатор в повествовательной технике, соединив прозаический и стихотворный тексты. Да и сам жанр «Странника» — «путешествие по географической карте» — в русской словесности был в новинку, особенно если учесть, что сугубо реалистические картины автор щедро обогатил мифологическими и фантастическими описаниями. Реальное и вымышленное переплелись настолько тесно, что граница между ними стала неосязаемой. На эту особенность прозы Вельтмана указывал В.Г. Белинский, заметивший, что романист «отличается удивительной способностью соединять между собой самые несоединимые идеи, сближать самые разнородные образы». Опираясь на фантастиковедческую терминологию, жанр романа можно было бы определить и как «мифолого-этнографическая фантастика».
Еще ближе к фантастической традиции роман «Кощей Бессмертный» (1833); в нем писатель предложил свою концепцию исторического романа. Обратимся снова к В. Г. Белинскому, который, как известно, не слишком жаловал «различные фантазмы» в русской литературе, но в то же время с восторгом отзывался об исторической фантастике А. Вельтмана: «Талант Вельтмана самобытен и оригинален в высочайшей степени; он никому не подражает, и ему никто не может подражать. Он создал себе какой-то особенный, ни для кого не доступный мир... Более всего нам нравится его взгляд на древнюю Русь: этот взгляд — чисто сказочный и самый верный». Воистину, если бы иные современные критики взяли на себя труд проникнуть в историю русской литературы до 1991 года, они, вероятно, не торопились бы воздвигать, скажем, автора «Волкодава» Марию Семенову или Юрия Никитина на пьедестал основоположников славянского фэнтези.
Своему роману Вельтман дал подзаголовок «Былина старого времени». Реальный исторический антураж в «Кощее» удивительным образом сплетается с преданиями, легендами, перетекающими одна в другую и приправленными сугубо фэнтезийными приключениями Ивы Олельковича, последнего богатыря из рода Пута-Заревых. «Нелепости реального мира принимают в сознании героя Вельтмана форму сказочных ситуаций» (В. Кошелев, А. Чернов). Очевидно новаторство романа и в экспериментах с языком: Вельтман первым из русских литераторов решился внедрить в современный язык лексику и синтаксис русской древности.
В жанре историко-фэнтезийного романа написан и «Светославич, вражий питомец» (1835), где смещение реалистического и фантастического планов становится еще более выпуклым. Подобно «Кощею Бессмертному», в «Светославиче» наряду с реальными историческими персонажами — князьями Владимиром, Ярополком — фигурирует всевозможная нечисть: царь Омут, Бабушка-повитушка... Увлекательный авантюрный сюжет в книге поддерживается и «ситуацией двойников»: противоборство князя Владимира и его двойника, выкормыша нечистой силы Светославича.
Обращение Вельтмана к древней истории определялось, вероятно, в первую очередь его научными пристрастиями. «Вельтман страстно был предан историческим разысканиям в самом темном периоде истории», — писал М.П. Погодин. Ну как здесь обойтись без сказки!
Роман «Лунатик» (1834) тоже построен на историческом материале, его действие отнесено к войне 1812 года. Герой, страдающий сомнабулизмом Аврелий Юрьегорский, в патриотическом порыве возвращается в захваченную французами Москву. Почти незаметно, очень тонко и гармонично Вельтман вводит в историческое повествование романтическую фантастику: болезнь Аврелия, оказывается, имеет и оборотную сторону — он обрел фантастические способности, позволившие ему совершать чудесные поступки... На совмещении исторического и сказочно-фантастического материала построена и историческая драма «Ратибор Холмоградский» (1841). А вот в «Генерале Каломеросе» (1840) мы имеем дело уже с элементами истории альтернативной. Ведь вельтманов Наполеон — это не совсем реальное лицо, государственный деятель и полководец. В романе это никому не известный генерал Каломерос, полюбивший русскую красавицу Клавдию и мечтающий о спокойной семейной жизни.
Однако взгляд Вельтмана-фантаста устремлялся не только в глубины прошлого, но и в неведомые дали будущего. Еще в 1833 году вышел его роман-утопия «MMMCDXLVIII год. Рукопись Мартына Задека». Впрочем, и здесь Вельтман проявил себя как «нарушитель канонов». Ведь литературная утопия XVII–XIX веков имела весьма условное отношение к беллетристике. Большинство утопических книг того времени являли собой лишь слегка олитературенные авторские концепты. У Вельтмана — иное: лихой, авантюрный сюжет, который держит читателя в напряжении. Действие романа происходит в отдаленном будущем — в 3448 году. Мудрый правитель утопического государства Босфории, расположенного на Балканах, отправляется в экспедицию к Южному полюсу, а в это время власть захватывает его брат-близнец, морской разбойник Эол... Вельтман первым попытался соединить несовместимые жанры — утопию и приключенческий роман.
В конце 1830-х — начале 1840-х годов писатель все теснее сближался с реальностью, отступая к бытописательству.
Но не всегда ему удавалось удержаться на рельсах голого реализма, и тогда современность вдруг снова обрастала причудливыми «фантазмами», как в повести «Эротида» (1835), романах «Сердце и Думка» (1838), «Новый Емеля, или Превращения» (1845).
Однажды другой писатель романтической эпохи, А. Бестужев-Марлинский, отозвался об А.Ф. Вельтмане таким образом: «Вельтман, чародей Вельтман, который выкупал русскую старину в романтизме, доказал, до какой прелести может доцвесть русская сказка, спрыснутая мыслию...» Трудно найти более удачные слова для завершения беглых заметок об одном из зачинателей отечественной литературной фантастики.
В НАЧАЛЕ БЫЛ... ТОПОР
Фантасты, конечно, не провидцы, но случаи удачных прозрений на страницах их книг нередки. Но то фантасты. Удивительные (или все-таки лучше сказать — курьезные) «научные» прогнозы, оказывается, можно встретить и в произведениях, традиционно лежащих за пределами «фантастических интересов». Откроем, например, классический роман «Братья Карамазовы». Ну и что в нем фантастического? — спросите вы. Ровным счетом ничего, — ответим мы, — кроме того, что впервые в мировой литературе здесь упомянут, пусть и в аллегорической форме... искусственный спутник Земли.
Не верите? Тогда перечитайте знаменитую сцену разговора Ивана Карамазова с чертом. Весьма занятные рассуждения мы там встретим: «Что станется в пространстве с топором?.. Если куда попадет подальше, то примется, я думаю, летать вокруг Земли, сам не зная зачем, в виде спутника».
Что ж, Федор Михайлович, как известно, был не только великим писателем, но и ярким публицистом и эмоционально отстаивал важность фантастического метода в русской литературе.
А что касается «настоящего» искусственного спутника Земли, то впервые он был описан в повести ныне практически забытого американского фантаста Эдварда Эверетта Хейла «Кирпичная луна» (1870).
РАЗДЕВАЮЩИЙ ВЗГЛЯД
«И вдруг — словно по манию волшебного жезла — со всех голов и со всех лиц слетела тонкая шелуха кожи и мгновенно выступила наружу мертвенная белизна черепов, зарябили синеватым оловом обнаженные десны и скулы.
С ужасом глядел я, как двигались и шевелились эти десны и скулы, как поворачивались, лоснясь при свете ламп и свечей, эти шишковатые, костяные шары и как вертелись в них другие, меньшие шары — шары обессмысленных глаз».
Оговоримся сразу: это анатомическое описание позаимствовано не из романа ужасов. Что же такое случилось с героем? Почему вдруг он начал видеть внутренности людей? «Вероятно, речь идет о рентгеновском зрении», — догадается начитанный поклонник фантастики. И будет прав. Действительно, тема рентгеновского зрения давно волновала писателей. Первым к этой проблеме еще в 1920-е годы обратился остроумный болгарский фантаст и сатирик Светослав Минков в блестящей новелле «Дама с рентгеновскими глазами». Дотошные книгочеи вспомнят тут же и рассказ советского фантаста Александра Беляева «Анатомический жених». Но, оказывается, классики реалистической литературы и тут ухитрились обойти фантастов по крайней мере на полвека. Необычную, сюрреалистическую ситуацию, в которой оказался герой, вдруг увидевший анатомическое строение гостей одной вечеринки, описал еще в 1878 году Иван Сергеевич Тургенев в коротеньком — всего 23 книжных строки — этюде под мрачным названием «Черепа» (откуда и позаимствовали мы вышеприведенную цитату), вошедшем в состав цикла «Стихи в прозе». Много занятного обнаружит в этом цикле, традиционно считающемся далеким от фантастики, любитель путешествий по истории жанра. Есть там и классический хоррор («Старуха»), и традиционная утопия («Лазурное царство»), и космогоническая утопия («Пир у Верховного Существа»), и даже утопия сатирическая («Два четверостишия»); обнаружатся тут и удивительная история гибели мира («Конец света»), и рассказы, раскрывающие популярную в научной фантастике тему раздвоения личности («Соперник», «Когда я один (Двойник)»), и уж совсем научно-фантастическая миниатюра о насекомых-мутантах («Насекомое»).
Впрочем, этими миниатюрами вклад великого писателя в становление русской фантастической прозы не ограничился. А посему придется классику отечественной словесности посвятить еще одну главу.
ЭТИ СТРАННЫЕ, СТРАННЫЕ ИСТОРИИ
Знакомьтесь: писатель-фантаст Иван Тургенев!
А начнем с цитаты: «Может быть, только Тургенев так очаровал мир, как Верн...» (Народни листы. Прага. 1874. 15 окт.). Подобное сопоставление способно вызвать у образованного читателя если не недоумение, то уж наверняка удивление. А особо консервативные и вовсе побагровеют от возмущения.
И то правда: два этих имени, каждое из которых замечательно в отдельности, в контексте литературной истории несовместимы, полярно различны и по методу изображения действительности, да и — чего греха таить! — по степени писательского дарования. Однако ведь и Ян Неруда, автор приведенной выше цитаты, так же ясно представлял их различие, но тем не менее поставил в один ряд классика русской прозы и классика научной фантастики. На самом деле — обоснованно, ведь степень популярности этих двух писателей была равнозначной: в 60–80-е годы ХIХ века Тургенев и Верн входили в число популярнейших авторов Европы. И раз уж мы заговорили о Жюле Верне — сам Иван Сергеевич, между прочим, ценил его творчество более чем высоко, о чем свидетельствуют и слова Л.Н. Толстого (тоже большого его поклонника), услышанные в 1891 году известным физиком А.В. Цандером в Ясной Поляне: «...Послушали бы вы, с каким восторгом отзывается о нем (о Ж. Верне. — Е.Х.) Тургенев! Я прямо не помню, чтобы он кем-нибудь так восхищался, как Жюль Верном». В свою очередь и французский фантаст неизменно называл Тургенева в числе своих самых любимых авторов.
Что ж, уже по предыдущему этюду легко догадаться, что наш прославленный классик не только почитал сочинения фантаста Верна, но и в своем творчестве имел изрядное пристрастие к «фантазму», и даже оставил заметный след на скрижали российской фантастической прозы.
Удивительного в этом, разумеется, ничего нет, в истории мировой литературы хватает примеров, когда писатели «реалистического цеха» проявляли себя незаурядными фантастами. Только из истории нашей словесности достаточно упомянуть имена Гоголя, Достоевского, Амфитеатрова, Салтыкова-Щедрина, Булгакова, наконец. Поразительно другое: широкому кругу современных читателей Иван Сергеевич в большей степени известен как автор только лишь реалистической прозы. Вероятно, причины недостаточного внимания к другой стороне писательского таланта кроются и в негативной оценке фантастического в ХIХ веке (почитайте хотя бы, как зубодробительно разносил «Неистовый Виссарион» Белинский творения В.Ф. Одоевского и Н.В. Гоголя!), да и советская придворная критика и литературоведение не питали особых симпатий к этому художественному методу. Впрочем, справедливости ради заметим, что классикам в данном случае повезло несравнимо больше, нежели их менее известным коллегам по перу.
Как же складывалась судьба «нереальных» историй автора «Отцов и детей»?
Перечитывая (или открывая впервые) «таинственную прозу» И.С. Тургенева, мы обнаруживаем совершенно другого писателя — одного из самых поэтичных и ярких фантастов дореволюционной России. Непривычно звучит? Увы, даже сегодня до конца не изжита закоснелая «привычка» исключать русскую дореволюционную фантастику из художественной родословной мировой фантастической и научно-фантастической (далее НФ) прозы. Такое отношение порождено, по меткому замечанию Е.П. Брандиса, «школярским разграничением жанров». Видимо, не так легко оказалось преодолеть инертность устаревших, заведомо снобистских догм западных исследователей, упрекавших в заимствовании и неоригинальности Гоголя, Одоевского, Тургенева и других русских «фантастов» (особенно преуспел в этом Ч. Пэсседж, автор крайне поверхностной монографии «Русские гофманисты»).
Впрочем, о заимствованиях и литературных ассоциациях мы еще поговорим.
Фантастику Тургенева литературоведы склонны называть «таинственной» прозой (под это же определение подпадают и многие мистические произведения русских романтиков, да и реалистов ХIХ века). Ближе всего эта литература — отталкиваясь от современных градаций жанров — к фэнтези, а не к НФ. Читатель НФ не найдет в «таинственной» прозе ни головокружительных приключений на иных планетах, ни урбанистических полотен воображаемого будущего, ни даже привычных уже в то время историй о безумных ученых. Но зато там вдоволь магии, мистики, выходцев из потусторонних миров. Это литература о приключениях Тайны, о загадках человеческой психики, природы, бытия вообще.
И.С. Тургенев, как и большинство прогрессивных писателей второй половины XIX века, проявлял известный интерес к достижениям науки. Научная мысль современности находила отражение и в творчестве. Авторы «таинственной» прозы, в отличие от сказочников, пытались дать рациональное объяснение тайнам и загадкам в своих произведениях. Поэтому фантазии Тургенева, говоря простым языком, — это уже не сказка, но еще и не научная фантастика. Наука в этой литературе неизменно смещается на второй план, выдвигая на первый человеческую психологию, его реакцию на Чудесное. Ведь человек и есть главная загадка, достойная всестороннего исследования.
Эта сторона тургеневского таланта открылась читателям в 1860-е годы, но первые — пока еще неуверенные — попытки освоить секреты нового для себя жанра Иван Сергеевич предпринял в 1842 году. Время особенное — расцвет романтизма в русской литературе, еще не смолкли фанфары романтиков: князя Владимира Одоевского, Антония Погорельского, Александра Вельтмана... Но влиться в их течение по-настоящему Тургенев так и не смог. Первый же рассказ — «Похождения подпоручика Бубнова», — написанный под явным влиянием гоголевского гротеска («Носа» и «Заколдованного места»), писатель опубликовать не решился. Рассказ этот (названный им «романом») все-таки увидел свет, правда, уже после смерти автора, в 1916 году.
В том же 1842 году он начал работу над «Искушением святого Антония», где опять же отдал дань чертовщине. В этой драме, построенной на историко-мифологическом материале, вовсю действуют «адские» персонажи: Сатана, чертенята и «любовница черта» Аннуциата. Однако работу над сочинением автор бросил, едва дописав до половины...
Можно предположить, что оба произведения были случайным явлением в творчестве Тургенева, их даже не указывают в одном ряду с другими «таинственными» повестями писателя.
Впрочем, этот момент в творческой биографии писателя всего лишь предыстория. Если же мы поставим себе задачу создать историографию фантастики Тургенева, начать нам придется с его письма редактору «Современника» М.Н. Каткову в ноябре 1855 года: «Любезный Катков, <...> Вы желаете знать заглавие моего рассказа, предназначенного в Ваш журнал, — вот оно: „Призраки“...» (Тургенев И.С. ПСС и писем. М., 1983. Т. 9. С. 377–378).
Однако работа над повестью «Фауст» (где, кстати, тоже присутствуют фантастические элементы), романом «Рудин», а также бурная полемика вокруг «Отцов и детей» задержали появление рассказа на целых десять лет. «Призраки» были напечатаны только в 1864 году, и не в «Современнике», а в журнале братьев Достоевских «Эпоха».
Фантазия о чудесных полотах романтического героя по странам и эпохам в компании с таинственным существом (не то призраком, не то упырем) по имени Элис была встречена читателями и критикой настороженно. Не только форма произведения, но и пессимистическая философия «Призраков», восходящая к учениям Экклезиаста и Шопенгауэра, вызвали хотя и немногочисленные, но по большей части недоуменные и даже негодующие отзывы. Встречались и настоятельные рекомендации не печатать рассказ.
Опасения Тургенева подтвердились: обращение писателя к подобным сюжетам публика расценила как начало творческого кризиса. «Нет никакого сомнения, — сочувственно писал ему П.В. Анненков, — что в теперешнее время никто не даст себе труда уразуметь этого автобиографического очерка» (ИРЛИ РАН. Ф. 7. № 8).
«Призраки» создавались в сложное время: социальные и философские противоречия эпохи достигли своего накала, это угнетало писателя и заставляло искать выход в мире ирреального, в «альтернативной» реальности сновидений и небытия. И хотя сам Иван Сергеевич призывал не искать в тексте «никаких аллегорий и скрытого значения, а просто видеть в ней ряд картин, связанных между собой довольно поверхностно», мастерски написанный рассказ ярко отразил настроение своего времени: действительность есть сон. Фантастический элемент лишь усилил психологическое правдоподобие идеи «Призраков». Между прочим, историки научной фантастики умудрились-таки не заметить, что «Призраки» — это еще и одно из первых в мировой литературе произведений о путешествиях во времени.
Любопытно, что если бо́льшая часть читателей критиковала рассказ именно за его фантастичность и непонятность, то Ф.М. Достоевский, высоко оценивший произведение, упрекнул Тургенева в обратном: «Если что в „Призраках“ и можно было бы покритиковать, так это то, что они не совсем вполне фантастичны. Еще бы больше надо. Тогда бы смелости больше было бы» (Достоевский Ф.М. Письма. Т. 1. С. 344).
Сам Федор Михайлович был убежден в необходимости публикации подобных произведений, поскольку фантастика, считал он, побуждает в «здоровой части общества» интерес к «поэтической правде». Этой мысли придерживался и Анненков, правда, предостерегая Тургенева от чрезмерной увлеченности введением в повествование необычного, необъяснимого: «Вы лучше моего знаете, что фантастическое никак не должно быть бессмысленным...» (ИРЛИ РАН. Ф. 7. Хр. 8).
Предвидя негативную реакцию читающей публики, Тургенев, однако, на «Призраках» не остановился. Следом появились и другие повести: «Собака» (1866), «История лейтенанта Ергунова» (1868), «Странная история» (1870), «Сон» (1877), «Рассказ отца Алексея» (1877)... В них писатель продолжил исследование тем, определяемых идеей о воздействии на человека таинственных сил, скрытых как внутри него, так и вовне, в природе: секреты законов наследственности, гипноз, загадки природы сна, таинственная власть умерших над чувствами и волей живых. Емкое и оригинальное определение дал тургеневской фантастике Ф.М. Достоевский: «Этюд мистического в человеке» (Лит. наследие. Т. 83. С. 409).
Как и предполагал писатель, пресса обрушилась на него новым шквалом негодования. Больше всех досталось повестям «Собака» и «Сон». О первой С.А. Венгеров отозвался так: «Как сказка — она не интересна, как факт — невероятна...» (Венгеров С.А. Русская литература в ее современных представителях. СПб., 1875. Ч. 2. С. 148).
Популярный «Будильник» опубликовал едкую эпиграмму П.И. Вейнберга, высмеивающую «мелкотемье» «Собаки». Рецензент «Биржевых ведомостей» назвал «Сон» вкупе с другими повестями Тургенева в этом жанре «чудовищной фантасмагорией», «творческим грехом», не заслуживающим никакой критики.
Споры продолжились и после смерти писателя. Удивительно, но даже В.Я. Брюсов, автор нескольких научно-фантастических повестей, активно пропагандировавший этот вид литературы, усмотрел в «таинственной» прозе Тургенева лишь подражание Эдгару По.
Будто сговорившись, критики не желали замечать того, что скрыто за «таинственными» образами: откровение Художника, мысли Человека, живущего проблемами мира реального, его болью и радостями, мечтами и чаяниями. Чудесное и ординарное, правда и вымысел переплелись, образовав единый организм. Так в повестях Тургенева — но так и в самой жизни. Тургенев очень тонко, даже изящно передал эту двойственность человеческой природы, сложную механику окружающей нас действительности.
Много позже, уже после смерти писателя, литературоведы откроют глубину мира этих тургеневских повестей, напишут монографии, защитят диссертации. А пока... без особого сожаления рецензент «Московских ведомостей» (1877. № 47) резюмировал, что «фантастические повести его (Тургенева. — Е.Х.) не очень ценятся в русской литературе». Высказывание весьма примечательное в своем роде, поскольку характеризует отношение критики ХIХ века не столько даже конкретно к фантастике И.С. Тургенева, сколько к фантастической прозе вообще. Она существует, имеет определенный успех у читателей, даже именитые авторы нет-нет да и сочиняют что-нибудь этакое, но как литературный объект ее по-прежнему не замечают, в лучшем случае рассматривают в контексте бульварного чтива.
Чаще всего критики упрекали писателя в пристрастии к спиритизму и всякого рода мистике. И.С. Тургенева раздражали поверхностные толкования его произведений. В 1870 году он писал М.В. Авдееву: «Что собственно МИСТИЧЕСКОГО в „Ергунове“, я понять не могу — ибо хотел только представить НЕЗАМЕТНОСТЬ перехода из действительности в сон, что всякий на себе испытывал; <...> меня исключительно интересует одно: физиономия жизни и правдивая ее передача; а к мистицизму во всех ее формах я совершенно равнодушен...» (Тургенев И.С. ПСС и писем. М., 1981. Т. 8. С. 431). Ну, тут Иван Сергеевич, конечно, лукавил — мистикой он и в самом деле увлекался, это заметно и во многих его рассказах, повестях («Собака», «Конец света», «Старуха», «Клара Милич»). Но дело как раз не в этом, а в неубедительности критических выпадов. Ведь вся русская литература изначально содержит в себе некую религиозно-мистическую концепцию мировидения. Сама история наша, наше мироощущение пропитаны мистицизмом; отрицая его, в моменты безысходности мы неизбежно устремляемся под его манящие таинственные покровы. Материалистическое и идеалистическое в русском человеке парадоксальным образом уживаются...
Имели место упреки и иного рода. С подачи критиков «таинственные» повести Тургенева обвиняли в «неоригинальности», едва ли не в эпигонстве, сопоставляя его прозу с рассказами Эдгара По. Мы знаем, что Иван Сергеевич высоко ценил творчество американского романтика и испытывал некоторое его влияние. Однако, как отмечает известный литературовед Л.В. Пумпянский, методы ввода в повествовательную структуру «таинственного» у этих писателей сильно различаются: «Тургенев тщательно стушевывает таинственный характер явления, растворяет его в рассказе, обставляет рядом чужеродных элементов (например, комическо-бытовых), вообще пользуется целым аппаратом средств для сплава таинственной части рассказа с нейтральным материалом» (Тургенев И.С. ПСС и писем. М., 1982. Т. 10. С. 431). Кроме того, частично используя приемы романтического повествования, Тургенев подчиняет их новым принципам: изображение загадок человеческой психики в соответствии с современными идеями позитивистского естествознания и в то же время «с ясным пониманием недостаточности любых рациональных объяснений тайны» (В.М. Маркович). Именно такой метод и сближает его «таинственную» прозу со спецификой современной научной фантастики.
Нападки критиков, с одной стороны, и почти полное равнодушие читателей — с другой, казалось, должны были охладить интерес Тургенева к экспериментам с «низким жанром». Такова формальная логика. Но логика Художника подчинена другим законам — законам поиска творческого абсолюта. Так что уже в марте 1881 года писатель просил М.М. Стасюлевича оставить «в апрельском номере „Вестника Европы“ 20 страничек для некоторого фантастического рассказа...» (Тургенев И.С. ПСС и писем. М., 1982, Т. 10. С. 413). Не рассчитывая на положительную читательскую оценку нового произведения, Иван Сергеевич предупредил редактора: «Наперед Вам говорю, что ругать его будут лихо...» (Там же. С. 416). И в том же году, правда, в ноябрьском, а не в апрельском номере «Вестника...», появилась новая фантастическая повесть Тургенева «Песнь торжествующей любви», которая и сегодня считается едва ли не лучшим «таинственным» произведением писателя.
Настроившись на очередную порцию едких выпадов, Иван Сергеевич был немало удивлен: произведение более чем благосклонно приняли не только читатели, но и критики. Вокруг «Песни...» разгорелась полемика. Многих поражала не только необычность формы (стилизация под новеллу эпохи Возрождения) и содержания, но и смелость научных идей: телекинез, гипноз и даже возможность «зомбификации». Этот «научный» посыл был вкраплен в романтическую историю о трагической любви с невероятным изяществом.
Слияние художественных методов разных эпох, романтическая концепция мира и человека, приправленная идеями Шопенгауэра (и в первую очередь его «философией любви»), позволили критикам отметить космополитический характер повести, а В.П. Буренина, восхищавшегося столь удачным совмещением в ней «самого глубокого реализма с самым странным фантастическим содержанием», «Песнь...» вдохновила на манифестацию идеи «чистого искусства».
Немногочисленные упреки в адрес повести сводились к отсутствию в ней привязки к актуальным темам современности. М.М. Антокольский, отвечая на подобные замечания, писал: «...Большое спасибо Тургеневу: он первый показал, что нам теперь лучше всего забыться, спать, бредить в фантастическом сне».
Еще более благожелательно была встречена последняя повесть «Клара Милич (После смерти)» (1883), в которой И.С. Тургенев обратился к теме «двоемирия» человеческого сознания, мистической взаимозависимости жизни и смерти, таинственной власти умерших над волей живых. Сюжет повести в 1909 году вдохновил композитора А.Д. Кастальского на создание одноименной оперы, имевшей в начале века большой успех.
Фантастика многогранна, и тургеневская фантастика — одна из великолепнейших ее граней. Перечитайте его «таинственную» прозу, и, быть может, перед вами тоже откроются двери волшебства этого «властелина полуфантастического, ему одному доступного мира» (Д.С. Мережковский).
ЧУЖАК В ЧУЖОМ ВРЕМЕНИ
Когда речь заходит о Василии Петровиче Авенариусе (1839–1923), читатель в первую очередь вспоминает его как автора очень увлекательных биографических книг о классиках русской литературы («Отроческие годы Пушкина», трилогия «Ученические годы Гоголя» и др.). Исследователи неоднократно отмечали, что именно Авенариус и «сформировал тот канон занимательного жизнеописания писателя-классика, который содействовал закреплению в историко-литературной традиции донаучных представлений о связях биографии с творчеством» (М.О. Чудакова).
Разумеется, творчество этого писателя гораздо шире и богаче. Здесь и антинигилистические романы («Современная идиллия» (1865), «Поветрие» (1867)), и многочисленные сборники повестей и сказок для детей и юношества. Большой популярностью пользовалась его книга «Детские сказки» (1885). Любопытно, что, активно занимаясь литературной деятельностью, Авенариус более 40 лет совмещал поэзию творчества с прозой чиновничьей службы.
Не обошел он стороной и научную фантастику. Его фантастическая проза (впрочем, представленная одной-единственной повестью) стоит несколько особняком в творческом наследии, хотя сей разовый заход в пристанище фантастов нельзя назвать совсем уж случайным — до этого Авенариус, как уже упоминалось, написал значительное количество произведений сказочного плана («Что комната говорит», «Сказка о пчеле Мохнатке» и др.). Их жанр можно было бы определить как научно-познавательные сказки: в доступной для юного читателя форме писатель стремился дать ему знания об окружающем мире. Иначе говоря, в них был соблюден основной метод научно-фантастической литературы.
А тем единственным научно-фантастическим произведением В.П. Авенариуса стала повесть под названием «Необыкновенная история о воскресшем помпейце»; в ней автор по-своему обыгрывает фантастическую тему, которая к тому времени уже успела превратиться в расхожую.
В двух словах сюжет повести сводится к следующему: во время раскопок Помпеи ученые обнаруживают чудом сохранившуюся мумию, и ее удается оживить. Однако радости воскресшему это не приносит. Древний помпеец много путешествует по современному итальянскому городу, пытается понять открывшийся ему «дивный новый мир»... Но результатом «вживания» человека прошлого в мир иной, духовно и интеллектуально отдаленный от его собственного, оказывается взаимное отторжение. Происходит противостояние двух эпох.
Используя увлекательность фантастического повествования, Авенариус создает сатирический портрет современного ему мира, где властвуют меркантилизм, зависть, корысть и бездуховность. Не всегда и не во всем они проявляются явно, и все же там бесхитростный помпеец — бесконечно одинок. Просто потому, что не принадлежит этому времени-миру. Идею повести можно обозначить тремя словами, перефразируя название знаменитого романа американца Роберта Хайнлайна: «Чужак в чужом времени»...
Повесть Василия Авенариуса представляет интерес и для современного читателя — она действительно написана увлекательно. Любопытна она и в контексте литературной истории, ведь ее автор одним из первых в отечественной фантастике затронул тему столкновения разных, антагонистичных друг другу эпох, взаимопроникновения прошлого, настоящего и будущего. Уже в 1920-х годах советский фантаст Александр Беляев тоже обратится к этой теме, написав блестящий и один из лучших своих рассказов — «Белый дикарь».
«Необыкновенная история о воскресшем помпейце» впервые была издана в Санкт-Петербургской типографии С. Добродеева в 1889 году. Затем, в 1903 году, состоялось второе издание. С тех пор она, к сожалению, больше не привлекала внимания издателей, оказавшись на грустной полке забытых явлений русской словесности.
ГЛАВНЕЙШИЙ ИЗ ВСЕХ ВОПРОСОВ
Немногим более ста лет назад в русской литературе появился жанр, необычайно популярный сегодня, — «альтернативная история». Неслучайно, думается, потребность взглянуть на события прошлого «под сослагательным углом» возникла у писателей в эпоху глобального социального разлома, когда историю писали заново, а зачастую и альтернативно.
Точно не известно, кому из фантастов первому пришла в голову безумная идея изложить реальные события в сослагательном наклонении. Большинство исследователей научной фантастики ищут истоки жанра в англо-американской литературе. Между тем его элементы обнаруживаются уже в повести Осипа Сенковского «Ученое путешествие на Медвежий остров», появившейся в начале XIX века.
Это может показаться странным, но фантасты вообще очень долго не рисковали ставить вопрос ребром: «А что было бы, если?..» Возможно, потому что туманное Будущее привлекало сочинителей куда сильнее, чем не менее туманное Прошлое. Если же фантасты и отправляли своих героев по реке Времени «назад», то, грубо говоря, с крайне ограниченным кругом художественных задач: оправдать использование автором машины времени или доказать, например, что пришельцы из космоса уже когда-то посещали нашу планету. В ранней фантастике Прошлое нередко оказывалось еще и одним из вариантов Утопии — пассеистической (то есть устремленной не в будущее, а в прошлое); в устоях минувших веков некоторые утописты видели идеальное государство будущего.
Так или иначе, фантасты не стремились серьезно осмыслить (не говоря уже о том, чтобы переосмыслить) события давно минувших дней, дабы обнаружить там истоки актуальных проблем современности. Исторические реалии, хоть и приправленные художественным вымыслом, не подвергались серьезной «препарации».
Как было уже сказано, в анналах мировой фантастики отыскать пионера «альтернативной истории» затруднительно. Но вот относительно даты рождения жанра в российской литературе разногласий, вероятно, не будет. Это произошло в 1917 году, когда московский «Журнал приключений» опубликовал повесть Михаила Первухина «Вторая жизнь Наполеона». Что было бы, если б Наполеону удалось сбежать с острова Святой Елены — места его последней ссылки? По сюжету ему удается не только покинуть остров, но и серьезно повлиять на дальнейшее развитие мировой истории, создав новую могущественную империю в Африке. Сама по себе повесть написана в жанре морских авантюрных романов: главный герой, английский юноша, участник войн против Наполеона, неожиданно оказывается втянут в международный заговор, целью которого и является вызволение бывшего императора Франции с острова Святой Елены. Повесть великолепна по языку и занимательна сюжетом: здесь и тайны, и шпионы, и сражения кораблей, погони, интриги — одним словом, все то, что делает приключенческую книгу столь привлекательной для читателя.
Но и вряд ли случаен тот факт, что «Вторая жизнь Наполеона» появилась на свет именно в 1917 году, когда история отдельно взятой страны переписывалась заново.
Имя писателя и журналиста Михаила Константиновича Первухина (1870–1928) после 1917 года было вычеркнуто из русской литературы. Сегодня оно известно разве что литературоведам и знатокам фантастики. А между тем это был один из самых одаренных фантастов начала ХХ века, автор свыше 20 произведений в этом жанре.
Михаил Первухин родился в Харькове, здесь же окончил реальное училище и девять следующих лет отдал службе в Управлении Курско-Севастопольской железной дороги. Но в 1900 году из-за осложнений со здоровьем он был вынужден перебраться в Крым. Здесь и началась его литературная деятельность. Он организовал газету «Крымский курьер», которую возглавлял до 1906 года, и издал свой первый сборник рассказов «У самого берега Синего моря» (1900). В 1906 году он покинул Россию и в поисках лечения уехал жить в Италию, не прекращая, однако, активного сотрудничества с русской прессой. В Италии он и начал писать научно-фантастические рассказы и повести, которые с 1910 года регулярно появлялись (часто под псевдонимами: М. Волохов, К. Алазанцев, М. Де-Мар) на страницах журналов «Вокруг света», «На суше и на море», «Мир приключений», «Природа и люди» — основных изданий, публиковавших в те годы фантастическую и приключенческую прозу.
Тематика ранних рассказов и повестей Первухина вполне традиционна для фантастики начала ХХ века: лучи смерти, путешествие на автомобиле к Северному полюсу, загадочные обитатели морских глубин, необычные изобретения. И все-таки произведения эти резко выделялись на общем фоне уже в силу литературной одаренности автора.
«Вторая жизнь Наполеона» по понятным причинам стала последней публикацией Михаила Первухина на родине. Избранный писателем художественный метод анализа исторических событий (конечно же, анализ современности!) противоречил учению марксизма-ленинизма. Но в 1924 году в Берлине вышла главная книга писателя — историко-фантастический роман «Пугачев-победитель». Обращение к одному из самых сложных периодов российской истории не было случайным. «Что было бы, если бы в свое время Пугачев победил? — написано в предисловии к первому изданию книги. — Этот вопрос не однажды приходил в голову нам, русским, судьбой обреченным увидеть нашу Россию побежденной вторым „университетским Пугачевым“, который, кроме „свободы“ и „власти бедных“, этих старых испытанных средств затуманивать разум народный, принес с собой яд много сильней — учение Карла Маркса, то зелье, каким, по счастью для тогдашней России, еще не располагал Емельян Пугачев».
Возвращение к отечественному читателю началось лишь в 1994 году, когда усилиями уральского знатока и библиографа фантастики И.Г. Халымбаджи «Пугачев-победитель» был переиздан. Но в те смутные времена книга, ничуть не потерявшая актуальности, не устаревшая ни по языку, ни по тематике, прошла почти незамеченной. Следующее «открытие» забытого писателя случилось уже в новом тысячелетии. И теперь это действительно было возвращение: все основные произведения пионера жанра «альтернативной истории» наконец переиздали в полном объеме. Такие возвращения очень важны для русской литературы. Ведь из вынужденного небытия на свет выходят не третьесортные поденщики, а по-настоящему талантливые писатели, стоявшие у истоков ключевых литературных направлений, чьи произведения за десятилетия безвестности не утратили огня, а может, даже и вовсе наполнились новым звучанием — особенно острым для читателя дня сегодняшнего.
ПЕРВЫЙ АНДРОИД БЫЛ… ТРАКТОРОМ
А вот история хоть и не фантастическая, но к литературным фантазиям имеющая прямое касательство.
Конечно, никто не станет оспаривать тот факт, что роботы, андроиды и прочие искусственные существа впервые появились на страницах фантастических произведений. И все же…
Оказывается, весьма познавательно покопаться не только в старых журналах и книгах, но и в изобретательских патентах. И тогда мы не без удивления обнаружим, что первый человекообразный робот был… трактором!
В 1868 году американские инженеры Цадок Дидерик и Айзек Грасс сконструировали шагающую человекомашину, получившую название ПАРОВОЙ ЧЕЛОВЕК! Это была двухколесная тележка, в оглобли которой впряжен человекообразный механизм с улыбчивым «лицом», в шляпе-цилиндре и дымящейся трубкой в «зубах». В его туловище был встроен котел, а ноги представляли собой стальные сочленения, приводимые в движение тягами от компактной паровой машины, укрепленной на спине «андроида».
Изобретение Дидерика и Грасса не оправдало себя, и один из первых тракторов паропанка так и остался в единственном экземпляре.
ПЕРВАЯ ЛЕДИ ФАНТАСТИКИ
До относительно недавнего времени фантастика (как, тем более, и детектив) считалась литературой преимущественно «мужской», а уж в позапрошлом веке встретить писателя-фантаста в юбке было и вовсе немыслимо.
«Во время первого взрыва „уравнительных“ революций достигшая власти чернь удовлетворила свою вековую зависть и затаенную злобу… Но полное равенство — не что иное, как недостижимая утопия, которую никогда и никакая архиреволюция не осуществит… Не было дворянства, но были дворянские титулы… Вражда против Бога стала Лозунгом, Творцу объявили войну, оскверняли Его храмы, убивали служителей Его, и все это проделывалось под лукавым знаменем мнимой „свободы“».
Эти жуткие провидческие строки были написаны за семь лет до Октябрьского переворота 1917 года — в фантастическом романе «Смерть планеты».
Автор их, популярная романистка Вера Крыжановская-Рочестер, после революции скончалась на чужбине, в полной нищете.
Настоящий этюд назван «Первая леди фантастики» не ради красного словца. Русская писательница и спиритуалист Вера Ивановна Крыжановская исторически действительно является первой женщиной-фантастом в мировой литературе и уж точно первым профессиональным писателем-фантастом в России. Обращение к фантастике Мэри Шелли, создательницы знаменитого «Франкенштейна», случайно, а общепризнанный «первый» отечественный профессионал научной фантастики (этим словосочетанием мы определяем писателя, чье творчество целиком или почти целиком лежит в русле фантастики) А.Р. Беляев дебютировал в жанре лишь спустя год после смерти Крыжановской.
Так что писательница на титул «Первой леди фантастики» претендует по праву.
Впрочем, не все так просто. Более 70 лет произведения Веры Ивановны Крыжановской были сокрыты от отечественного читателя. Если же в каких справочниках или статьях ее имя и упоминалось, то исключительно в негативном ключе: советская критика всегда считала ее типичным представителем буржуазных направлений литературы, чуждых правильной идеологии. Да и при жизни писательницы, несмотря на феноменальную популярность ее книг, их оценивали преимущественно в контексте бульварного чтива. Что, конечно, вполне справедливо. И все-таки книги ее были по-своему замечательны. Во всяком случае, Вера Ивановна являлась отменной мастерицей по части сюжетоплетения.
Итак, что мы знаем о первой русской писательнице-фантасте?
Происходила Вера Ивановна из старинного дворянского рода Тамбовской губернии, однако на свет появилась в Варшаве 14 июля 1861 года, где отец ее, генерал-майор артиллерии Иван Антонович Крыжановский, командовал артиллерийской бригадой. Хорошее образование будущая писательница получила еще дома. Книги в семье Крыжановских глубоко чтили. И с раннего детства Вера Ивановна увлеклась древней историей и оккультизмом. Она была девочкой слабого здоровья и, по ее собственному признанию, искренне верила, что таинственные космические силы уберегут ее от зла и болезней.
В 1871 году отец умер, и семья оказалась на грани бедности. С большим трудом удалось пристроить Веру в Петербургское воспитательное общество благородных девиц. А уже в следующем году будущая писательница поступила в Санкт-Петербургское училище Св. Екатерины (Екатерининский институт), но слабое здоровье и финансовые проблемы помешали ей закончить полный курс — в 1877 году она была отчислена и завершила обучение дома.
С восемнадцати лет Крыжановская начала пробовать свои силы в литературе. В 1880 году она уехала во Францию, где небезуспешно выступала на сеансах в качестве медиума и — писала, писала, писала. Многие современники отмечали удивительную при ее хрупком здоровье работоспособность. В 1886 году в Париже вышла и первая книга Крыжановской — историческая повесть «Episode de la vie de Tibère» (в русском переводе — «Эпизод из жизни Тиберия», 1906). Следует отметить, что, в совершенстве владея французским языком, Вера Ивановна все свои тексты писала исключительно на французском и лишь потом они переводились на русский.
Уже в первом ее опубликованном творении явно прослеживаются оккультные и фантастические мотивы. Некоторые биографы (например, Вс. Нымтак, Б. Влодарж, А. Асеев) утверждали, что значительную роль в творческой ориентации писательницы сыграл ее муж С.В. Семенов, камергер при Собственной Его Императорского Величества канцелярии и известный в свое время спирит, председатель Санкт-Петербургского «Кружка для исследования в области психизма». Но так ли это? Ведь Вера к моменту знакомства с Семеновым и сама была весьма авторитетным медиумом, ее спиритические сеансы посещал сам цесаревич. Что же касается творческих ориентиров, то, несомненно, на Крыжановскую-писательницу большое влияние оказали оккультные доктрины Е.П. Блаватской, Папюса и Аллана Кардека. И, конечно же, европейская литературная фантастика.
В Париже В. Крыжановская создала целый ряд историко-оккультных романов: «Фараон Мернефта» (1888), «Царица Хатасу» (1894), «Сим победиши» (1893), «Месть еврея» (1890) и др. Ее исторические произведения имели известный успех. И не только благодаря умело выстроенной сюжетной интриге. Критик В.П. Буренин, высоко оценив роман «Царица Хатасу», отмечал, что «мадам Крыжановская» знает быт древних египтян «может быть, даже лучше, чем прославленный исторический романист Эберс» (Новое время. 1895. 13 янв.). У Крыжановской и в самом деле получалось довольно точно передавать сам дух исторической эпохи, отображенной в романах, насыщенных множеством интересных деталей. Ее романы «Железный канцлер Древнего Египта» (1899) и «Светочи Чехии» (1903) высоко оценили Французская и Российская академии наук.
Однако чаще российская критика предпочитала игнорировать творчество Крыжановской. По-своему, впрочем, обратил на ее тексты внимание А.М. Горький. В статье «Ванькина литература» (1899) он в пух и прах разнес ее прозу, отмечая, что ориентируется она на малокультурного обывателя, предпочитающего бульварные развлекалочки высокой литературе.
Параллельно с историческим циклом В.И. Крыжановская начала серию романов «чистой» фантастики — «оккультно-космологический цикл» (по ее собственному определению) «Маги».
Но прежде, чем перейти к обзору ее фантастических произведений, скажем несколько слов о мистике вообще и о возникновении псевдонима Рочестер, поскольку он имеет самое непосредственное отношение к фантастическому.
Уже на титулах ранних книг Веры Ивановны значился таинственный автор (или соавтор?) Рочестер, чаще, правда, указанный через дефис после настоящей фамилии.
«К этому периоду жизни (1890-е. — Е.Х.) относится событие огромной для нее важности, — вспоминает один из биографов Блажей Влодарж, — а именно: первая встреча с ее Учителем и невидимым покровителем И.В. Рочестером. Он полностью материализовался, воспользовавшись медиумическими способностями самой Веры Ивановны, и предложил ей всецело отдать свои силы на служение Добру. Предложил писать под его руководством... Но фактически Рочестер не псевдоним Веры Ивановны Крыжановской, а соавтор ее романов».
Конечно, подобные пассажи с вызыванием духов умерших (граф Рочестер — английский поэт Дж. Уилмот (1647–1680), чей дух якобы и «диктовал» Крыжановской ее произведения) могут вызвать разве что усмешку. Хотя... По свидетельствам современников, после вступления в медиумический контакт с «Учителем» Вера Ивановна излечилась от тяжелой и в то время не поддающейся лечению болезни — хронического туберкулеза. Правда это или красивая легенда, не берусь утверждать.
И все-таки, внимательно вглядываясь в детали биографии писательницы, изучая «показания» современников, легко заметить: вся жизнь ее была окутана каким-то мистическим ореолом. Вот, к примеру, свидетельство В.В. Скрябина о том, как она писала свои романы: «Часто во время разговора она вдруг замолкала, слегка бледнела и, проводя рукою по лицу, начинала повторять одну и ту же фразу: „Скорее карандаш и бумагу!“ Обычно в это время Вера Ивановна сидела в кресле за маленьким столом, на котором почти всегда были положены карандаш и кипа бумаги. Голова ее слегка откидывалась назад, и полузакрытые глаза были направлены на одну определенную точку. И вдруг она начинала писать, не глядя на бумагу. Это было настоящее автоматическое письмо. <...> Это состояние транса продолжалось от 20 до 30 минут, после чего Вера Ивановна обычно впадала в обморочное состояние... Каждый раз письменные передачи заканчивались одной и той же надписью: „Рочестер“. По словам Веры Ивановны, это было имя (вернее — фамилия) Духа, который входил с нею в сношение».
Подобное же свидетельство мы находим и в «Литературных заметках» (1916) М. Спасовского: «Она всегда пишет на французском языке, в бессознательном состоянии... Написанное ею переводится на русский язык и тщательно редактируется иногда самим автором, иногда близким ею человеком».
Основная тема фантастических романов В.И. Крыжановской-Рочестер — вселенская борьба божественных и сатанинских сил, взаимозависимость скрытых сил в человеке и космосе, тайны первородной материи... Тайны реинкарнации сознания и души описаны ею уже в исторической серии («Царица Хатасу» и др.). Спиритуалистическая и научно-фантастическая линии закрепились в ранних романах «Заколдованный замок» (1898), «Два сфинкса» (1900), «Урна» (1900) и подробно раскрылись в самой популярной серии В.И. Крыжановской — пенталогии «Маги», куда вошли романы «Жизненный эликсир» (1901), «Маги» (1902), «Гнев Божий» (1909), «Смерть планеты» (1911) и «Законодатели» (1916). В жанровом отношении этот цикл является довольно странной смесью оккультно-эзотерической фантастики и космической оперы. Так что в известном смысле Крыжановскую можно назвать и одной из родоначальниц космооперы в мировой научной фантастике.
Бедному, умирающему от болезни врачу Ральфу Моргану таинственный посетитель предлагает... бессмертие. В обмен на искреннее служение божественным идеалам. Ему предстоит нести слово Божие в другие миры, отдать все силы для самосовершенствования и спасения рода человеческого от неминуемой гибели. Оказавшись в рядах братства бессмертных и пройдя «курс обучения», Ральф (теперь ему дано новое имя — Супрамати) становится полноправным членом братства — бессмертным магом. Ему предстоит пережить немало приключений, познать тайны Мироздания, совершить путешествия во времени и в космосе в качестве миссионера. И все равно Земля гибнет — обезумевшее человечество, погрязшее во грехе и неверии, спровоцировало глобальную экологическую катастрофу, а та привела к закономерному финалу — гибели планеты и цивилизации. Вера в последний раз столкнулась с неверием, и неверие одержало победу. Братство бессмертных покидает Землю на заблаговременно построенных космических кораблях.
Конечно, с высоты сегодняшнего дня многое в романах Крыжановской выглядит наивным. Но вместе с тем пенталогия насыщена массой любопытных тем и идей. Во всяком случае, Крыжановская с ее «Магами» оказалась в ряду первенцев межзвездных путешествий и контактов. Ведь герои ее книг вовсю странствуют по временам, в параллельные и инозвездные миры. Впервые в мировой фантастике в них описан метод телепортации. Мы встречаем в ее романах и другие «модные» мотивы: клонирование, обмен разумами (отрицательный персонаж, профессор Шманов, переносит сознание богатых стариков в тела мальчиков, которых он «фабрикует химическим способом»). Крыжановская-Рочестер первой же освоила и популярную в фантастике ХХ века тему прогрессорства. В заключительной книге цикла, «Законодатели» (1916), бессмертные маги покидают гибнущую Землю на космических кораблях и отправляются к Новой планете, где человечество едва вышло из первобытного состояния. Там-то земные цивилизаторы и создают новое общество, воспитывая аборигенов «по своему образу и подобию». Необычные космические корабли, изображенные в романе, позже были «закаталогизированы» профессором Н.А. Рыниным в капитальном труде «Межпланетные сообщения: воспоминания о грядущем» (1929).
А четвертая книга сериала — «Смерть планеты» — это еще и эмоциональная антиутопия, роман-предупреждение, роман-катастрофа. Пророчества этой книги ужасают. Чего стоит одна сцена, посвященная будущей судьбе московского Кремля: «Став национальной собственностью, он был распродан с аукциона, а некто Гольденблюм купил Большой Дворец и передал его в меблированный дом…»
Это — антиутопия.
А вот классический роман-катастрофа: «Надвигались полярные льды, так что север Швеции, Норвегии и России стал необитаем…»
Пытаясь уберечься от нового ледникового периода, петербуржцы «целые кварталы покрыли гигантскими стеклянными куполами и отепляли электричеством». Однако судьба Петербурга, да и всей планеты уже предрешена: «И вот однажды ночью забушевала страшная буря. С грохотом точно пушечных выстрелов ломался лед, а яростный ветер гнал на город волны и глыбы льда. С ошеломляющей быстротой город был затоплен; но беда не была еще полна. В ту же ужасную ночь вулканический удар приподнял слегка дно Ладожского озера; вода вышла из берегов, а бурные пенистые волны, уничтожая все на своем пути, неслись, словно лавина, достигли Петербурга и наводнили его». Даже популярный в 1920-е годы беллетрист Жак Тудуз, решившись «заморозить Европу» в романе «Европа во льдах», не был столь разрушителен в своей фантазии. Куда там! После испытания морозами у Крыжановской началась финальная пытка огнем. Пронесся по планете сокрушительный ураган, а палящие лучи солнца сжигали растительность и людей, потрескалась земля, высохли реки и озера, люди задыхались от нехватки кислорода…
Что и говорить: Армагеддон Вера Ивановна изобразила с размахом, не скупясь на фантазию и шокирующие детали.
...К жанру космической фантастики относится и роман «На соседней планете» (1903). Это своеобразная космическая утопия об идеальном государстве на Марсе, куда случайно попадает главный герой-землянин. Впрочем, идеальное общество по Крыжановской оригинальным назвать нельзя: монархия, кастовая структура... Все это было еще у Левшина и Булгарина.
Образам «идеальных государств» посвящен и роман «В ином мире» (1910). На этот раз писательница отправляет землян на Венеру.
В скобках отмечу любопытный факт: первые отечественные фантастические фильмы были сняты как раз по романам В.И. Крыжановской — «Кобра Капелла» и «Болотный цветок» (оба фильма — 1917 год).
Творческое наследие Веры Ивановны Крыжановской-Рочестер не ограничивается историческими и фантастическими произведениями. Писала она и сочинения из современной жизни, а у определенной части публики снискали большую популярность ее любовные романы: «Паутина» (1906), «Рай без Адама» (1917), «Рекенштейны» (1894), «Торжище брака» (1893) и др.
Но многие исследователи творчества Крыжановской все равно стремились рассматривать ее скорее как пишущего медиума, нежели как писателя: «В романах Веры Ивановны меня интересовала и интересует не фабула, иногда занятная, но часто наивная, а тот глубокий эзотерический смысл, который всегда скрыт за фабулой» (Л. Соколова-Рындина). Елена Рерих, в целом критично оценивая ее творчество, писала: «Ведь и книги Крыжановской сделали свое доброе дело. Наряду с немалой пошлостью, книги эти содержат истинные жемчужины. Несомненно она достойна уважения, ибо книги ее принесли свою пользу. Также несомненно, что ее серия „Маги“ несравненно талантливее и богаче верными сведениями, нежели произведения многих позднейших романистов на оккультные темы».
Еще при жизни писательницы ее тексты — особенно серия «Маги» — выдержали несколько переизданий, выходили они и после смерти Крыжановской — в Риге и Берлине, вплоть до середины 1930-х годов.
Не приняв революцию, Вера Ивановна Крыжановская эмигрировала в Эстонию. Но здесь она уже почти не творила — не было средств на издание книг. На жизнь зарабатывала на лесопильном заводе «Форест», что серьезно подорвало ее здоровье. Денег не хватало даже на нормальное питание. Вечерами подрабатывала... гадая на картах.
Скончалась Вера Ивановна в полной нищете 29 декабря 1924 года, в Таллине, «в маленькой, убогой комнатке, на старой железной кровати. Только двое присутствовали при последних ее минутах: дочь Тамара и верный друг их дома» (Вс. Нымтак. Воспоминания. Таллин, 1935).
Похоронена писательница на таллинском Александро-Невском кладбище.
За 30 лет активной творческой работы В.И. Крыжановская-Рочестер создала более 80 романов и повестей — целую библиотеку жанровой беллетристики.
ПРЕДСКАЗАНИЯ… ИЗ ТЮРЬМЫ
Удивительны порой судьбы пророческих «выстрелов» фантастов.
Вот, скажем, космические путешествия. Даже в 1920-е годы, когда уже получили известность работы теоретиков космонавтики К.Э. Циолковского, Г. Оберта, Р.Х. Годдарда, М. Валье и других, описания полетов на космических кораблях в научной фантастике оставались далеки от достоверности, что вполне простительно: космонавтика в те годы являлась областью исключительно теоретической. А уж такой «мелочью», как состояние невесомости во время полета, сочинители и вовсе довольно долго пренебрегали. Что уж тогда говорить о космической фантастике, рожденной в веке девятнадцатом!
Однако…
«…Через несколько часов мы вышли за пределы доступного для чувства земного притяжения, и для нас более не было ни верха, ни низа. Стоило нам сделать несколько движений руками, и мы плавно переплывали на другую сторону каюты.
— Вот и верь после этого, — сказала Вера, — что тяжесть есть неотъемлемое свойство всякой материи.
— Сколько в вас весу? — спрашивала Иосифа Людмила, плавая в воздухе.
— Нуль пудов, — отвечал тяжеловесный гигант Иосиф.
— Да, но и сами пуды теперь нули! — воскликнула Людмила, толкая плавающую близ нее пятипудовую гирю».
А вот еще одна цитата:
«Вера схватила летевший мимо нее стакан воды и быстрым движением руки отдернула его от наполнявшей его жидкости. Оставшись в воздухе, жидкость сейчас же приняла шарообразную форму и поплыла среди нас подобно мыльному пузырю».
Оба фрагмента взяты из рассказа «Путешествие в мировом пространстве». Не правда ли, удивительное по точности описание космического полета? А ведь эти строки написаны в 1882 году! Но еще более удивительно, что сочинил этот рассказ… заключенный Шлиссельбургской крепости! Именно там 25 лет отбывал срок общественный деятель, ученый-историк и революционер-народник, член террористической группы «Народная воля» и участник покушения на Александра II Николай Александрович Морозов (1854–1946). Революционер в тюрьме зря время не терял: активно занимался самообразованием, написал несколько научных трудов по астрономии и истории. За время заключения им было создано и немало фантастических рассказов, позднее объединенных в книгу «На границе неведомого: Полунаучные фантазии» (1910). Тематика этого сборника весьма разнообразна: здесь и исследование четвертого измерения, и путешествие в прошлое Земли, и научная лунная экспедиция…
К области НФ можно отнести и некоторые научные трактаты Морозова — например, «Периодические системы строения вещества» или «Д.И. Менделеев и значение его периодической системы для химии будущего» (обе — 1907 года), где он предсказал использование ядерной энергии и существование некоторых элементов.
Что касается процитированного рассказа «Путешествие в мировом пространстве», в нем не только дано одно из первых в литературе описаний состояния невесомости, но также впервые была высказана гипотеза о метеоритном происхождении лунных кратеров.
ПОД СОЛНЕЧНЫМИ ПАРУСАМИ
В 1960–1970-е годы на страницах самых уважаемых научных и технических журналов обсуждалась идея космического корабля с «солнечным парусом». Не умер этот проект и сегодня. Но, как мы знаем, многие идеи приходили в науку из литературы.
Кому же из фантастов первому пришла в голову идея «солнечного паруса»?
К сожалению, историкам фантастики ничего не известно о линии жизни русского литератора начала ХХ века Бориса Красногорского. Но именно на страницах его астрономической дилогии «По волнам эфира» (1913) и «Острова эфирного океана» (1914; этот роман был написан в соавторстве с популяризатором астрономии Даниилом Святским) впервые появился космический корабль, в качестве движущей силы использующий давление солнечного света.
В двух словах сюжет сводится к следующему: у некоего инженера, гостя элитного клуба «Наука и прогресс», где то и дело придумывают различные смелые технические проекты, возникает идея совершить космическое путешествие. Членам клуба идея нравится. И вскоре энтузиасты науки строят космический корабль, оснащенный огромным зеркалом «из чрезвычайно тонких листов гладко отполированного металла» (тот самый «солнечный парус»). Первая же экспедиция терпит неудачу — в день старта Земля вошла в поток метеоритов, и сбитый корабль рухнул в Ладожское озеро. Невезение сопровождает и вторую экспедицию — немцы по украденным чертежам строят свой корабль и в открытом космосе совершают нападение на российское судно, в результате чего наши путешественники, убегая от космических пиратов, совершают посадку на Венере.
Однако динамичный сюжет и познавательная составляющая не спасли дилогию Красногорского и Святского от забвения — как и многие фантастические тексты того романтического времени, когда космос был еще бесконечно далек.
ПЕРВОЕ SF-ИЗДАТЕЛЬСТВО
Немного из истории чужой.
Знаете ли вы, где и когда возникло первое специализированное издательство фантастики? В Америке? Как бы не так! На самом деле это случилось... в Болгарии, почти век назад.
В 1922 году основоположник болгарской фантастики Светослав Минков открыл на собственные деньги небольшое частное издательство «Аргус», намереваясь популяризировать литературу «нового типа». К Минкову присоединился его друг, впоследствии также известный писатель Владимир Полянов. Их мечтой было объединить вокруг своего детища молодых литераторов, чье творчество основано на фантастическом отображении реальности. Чтобы понять всю грандиозность замысла, напомним, что болгарская литература при всем богатстве фольклорного наследия до 1920-х годов оставалась едва ли не самым укрепленным и преданным в Европе бастионом реализма, стойко избегавшим искушения фантастикой. Увы, главному издательскому проекту «Аргуса» — книжной серии «Галерея фантастики», в которой планировалось представлять лучшие фантастические имена мира (вдумайтесь только — в 1922 году!), — не дано было осуществиться. Издательство просуществовало меньше года, успев выпустить всего две книги — дебютные сборники фантастических рассказов «отцов-основателей»: «Синяя хризантема» С. Минкова и «Смерть» В. Полянова.
ПОЛИГОН — КОСМОС, ИЛИ ПЕРВАЯ СОВЕТСКАЯ КОСМООПЕРА
1920-е годы в истории отечественной НФ — утопические. Во всех смыслах. Активно развивались темы и сюжеты, направления, появлялись и исчезали журналы и имена. Да и переводными текстами читатель обделен не был. И наших авторов, кстати, тоже охотно переводили за рубежом. Да-да, фантасты по разные стороны границы читали друг друга! Вполне закономерно, что именно в те благодатные нэповские годы в революционно настроенную русскую литературу вдруг проник «вражеский лазутчик» — космическая опера.
Хотя — почему «вдруг», ведь уже были переведены и читаемы романы Эдгара Берроуза и прочих космических «приключенцев»? И все-таки первая отечественная космоопера оказалась родственницей не столько берроузовской, сколько той, что творили Эдмонд Гамильтон и Эдвард «Док» Смит. Одно «но»: упомянутые авторы в те годы в литературе еще делали первые шаги и нашим читателям известны не были.
Космическая опера театрального актера, журналиста и фантаста Николая Муханова (1882–1942) появилась как нельзя вовремя — к 1924 году читатель несколько подустал от опусов, повествующих о борьбе с мировым империализмом. Утомились, кажется, и сами авторы. Им было уже тесновато на Земле. Душа требовала большего — чего-то более грандиозного, нежели мировая революция. И они устремились в космос, не прекращая, однако, «воевать». Просто поле сражений расширилось до границ Солнечной системы. А земных империалистов на короткое время заменил враг из космических глубин.
Николай Муханов, впрочем, не первым из советских фантастов решил столкнуть лбами земную расу и инопланетную. Первая межпланетная война в русской литературе случилась в 1922 году. И закончилась плачевно для землян. Тогда в берлинском «Русском универсальном издательстве» вышел весьма слабенький роман эмигрировавшего после Октябрьской революции Н. Тасина (Н.Я. Когана) «Катастрофа», посвященный вторжению на Землю негуманоидных монстров и почти полному истреблению нашей цивилизации. Конечно же, живописуя кошмары инопланетной агрессии, автор недвусмысленно намекал на угрозу иного рода, что исходила отнюдь не из космических глубин, а из соседней России. Свидетелю революционных «преобразований» вероятность большевистской экспансии представлялась синонимичной истреблению Земли космическими чудовищами.
Но то писатель-эмигрант. А Муханов — фантаст исключительно советский. Именно его роман «Пылающие бездны», впервые опубликованный в 1924 году в журнале «Мир приключений» и в том же году изданный отдельной книгой, стал первой настоящей отечественной космооперой — без скидок на эпоху, в которой он рожден. И на долгие-долгие годы единственной (с натяжкой все же можно причислить к жанру «Межпланетного путешественника» (1924) Виктора Гончарова и «Повести о Марсе» (1925) поэта Грааля Арельского).
Сей первенец жанра действительно выделялся на фоне сочинений о мировых революциях и мировых же катастрофах, а также урбанистических утопий — щедрой, безудержной фантазией, не зашоренной установками сверху, романтикой освоения космоса, тщательной проработанностью фантастической модели, яркостью картинок, образов (о характерах не говорю. Какие уж там характеры?). А уж обилием идей на страницу текста (многие из них фантасты смогут освоить лишь в ближайшем будущем) с мухановским сочинением в то время вряд ли мог соперничать даже «продвинутый» западный мастер жанра. Разве что «Борьба в эфире» А. Беляева, критиками названная «каталогом научно-фантастических идей», или книги упомянутого выше Виктора Гончарова. Но по части сюжетной увлекательности беляевский роман серьезно проигрывает «Пылающим безднам». Недавно достал с полки номера «Мира приключений». Да, картонные характеры; да, трогательная наивность и пренебрежение научной достоверностью (а на кой она в космоопере?). И при всем этом даже сегодня роман читается взахлеб. Во всяком случае, ничуть не хуже «Звездных королей» Гамильтона или сочинений Эдвина Табба.
Перевернем страницу.
К 2423 году на Земле не осталось государственных границ. Идеология единой Федерации Земли (ее столица расположилась в уральском городе Гроазуре) подчинена идеям Великого Разума. Во главе землян стоят два мудрых вождя — Начальник Технических Сил Роне Оро-Бер и Главнокомандующий Межпланетным Флотом Гени Оро-Моску… Стоп-стоп! Не слышится ли вам что-то знакомое в звучании этих имен? Ну, конечно же, ефремовская «Туманность Андромеды»! Иван Антонович Ефремов, человек большой эрудиции и начитанности, не мог не знать романа фантаста 20-х. Кстати об именах людей будущего. Это весьма занимательная «ономастическая» придумка Муханова. Например, Омер Амечи: Омер — имя, а фамилия указывает на место рождения — Америка, Чикаго. Или упомянутый выше Гени Оро-Моску — Гени, рожденный в Европе, в Москве.
Читаем дальше.
Люди освоили ближний космос, заселили Луну, построили лаборатории на астероидах, установили трехчасовой рабочий день и отменили тяжелый физический труд. Преобразовалась и сама природа человеческая. У всех поголовно «открылся» ген телепатии, поэтому на улице люди носят темные очки, дабы никто не смог прочесть мыслей по глазам; средняя продолжительность жизни увеличилась до 150 лет — «благодаря всевозможным прививкам». Но и это не предел: человечество придумало эматории и теперь может не только лечить тяжелые заболевания, но даже воскрешать умерших. Автор не скупится на информацию о разнообразных достижениях науки, техники, культуры (будь то орнитоптеры-папиллопланы, антигравитация, мыслекниги или нанотехнологии). Муханов тщательно, с любовью выписывает мир, привнося в пресный жанр утопии элементы художественности: детективную интригу, любовную линию, конфликтность персонажей. Подобно Ефремову, он максимально дистанцировал утопию от своей эпохи — вы не обнаружите здесь упоминаний о классовой борьбе, пролетариях и капиталистах, даже «священное» слово «коммунизм» в тексте не встречается ни разу.
Светлое будущее Солнечной системы люди строят не в одиночестве. Им помогает еще более древняя раса марсиан; с ними налажен, что называется, тесный дружеский контакт, вплоть до того, что в моде смешанные браки — даже лидер Земли Гени Ору-Моску женат на красавице-марсианке Авире.
И все бы хорошо, кабы не обнаружили на марсианских спутниках небулий — очень ценное вещество, открывшее новые горизонты в покорении дальнего космоса. Тут и возникла жесткая конкуренция на коммерческой основе. Но и это еще полбеды. Есть на дружественном Марсе тайный союз ларгомерогов, состоящий, между прочим, из поэтов, ученых и философов, потомков древних родов. Их цель — «всеми средствами добиваться осуществления культурно-политической гегемонии марсиан на всех заселенных планетах». Марсиане лишь спровоцировали начало военных действий. Но первыми нанесли удар земляне. «Наше» правительство так истолковало необходимость войны: «Или Земля будет существовать в условиях своей культуры, или мы… вместе с нарушителями мира приобщимся к Великому Молчанию Бездны... Наша сравнительно молодая культура будет без остатка поглощена более зрелой культурой противника...» Согласитесь, для советской фантастики 1920-х — не вполне тривиальный поворот.
И началось…
Звездные армады сталкиваются в мертвой пустоте космоса: «На мелких судах сигма- и тау-лучи небулия, на крупных фита-лучи того же элемента… они разлагают на составные части всякую сложную материю, встречающуюся на их пути. Тау-лучи… испепеляют встречную материю в атомную пыль. Наконец, фита-лучи… превращают все лежащее на их пути в стихийную силу нового вида, обращающуюся под их действием в попятное движение».
Надо сказать, фантасты 20-х вообще были неравнодушны ко всевозможным смертоносным лучам — вспомните хотя бы гиперболоид Алексея Толстого.
Земляне первым делом уничтожают спутники Марса, а марсиане тут же наносят ответный удар: особыми лучами «накалывают» Луну, растапливают ее вечные льды и пытаются сдвинуть с орбиты саму Землю, а другими лучами и вовсе раскалывают Пространство. На обеих планетах царит сущий ад, города в развалинах, а люди и марсиане вынуждены прятаться в подземельях.
В общем, «Джордж Лукас и сыновья».
По грандиозности, разрушительности батальных сцен Муханов переплюнул всех фантастов 20–30-х — и наших, и заграничных. Хотя тут с ним серьезно может конкурировать рассказ поэта Николая Асеева «Расстрелянная Земля», где речь также идет о войне между Землей и Марсом. «Тяжелые межпланетные гаубицы Марса шесть утлых лун уже громили Землю. Днем было еще ничего, но ночью — ужас и уныние овладевали землянами. Шипящие, сияющие метеоры прорезали тьму и зигзагообразно мчались к Земле. Аэроброня была против них бессильна: марсиане разбили ее в три первых луны бомбардировки. Совет Юнейшин, ежевечерне собиравшийся в Старой Северной Коммуне, решился на отчаянное средство — абордаж враждебной планеты». Асеев вообще пошел дальше, превратив сами планеты в боевые звездолеты!..
Но вернемся к «Пылающим безднам».
Не из одних космических сражений состоит роман. На самом деле они в книге занимают довольно незначительное место. Наиболее же захватывающие страницы автор посвятил приключениям Гени и Роне на Марсе после крушения их корабля. К счастью, они попали к доброму ученому Нооме, противнику войны. Этот персонаж упомянут не случайно. Нооме работает над проблемами анабиоза, а между делом промышляет биотехнологиями и создает искусственного человека — вероятно, одного из самых первых андроидов в научной фантастике.
А тем временем земляне едва не проиграли эту битву. Но автор вовремя ввел в текст еще одного не вполне традиционного для советской фантастики персонажа — гениального юношу Кэна Рона, исповедующего идеи единой интергалактической культуры.
«Это было особенное существо, воплощенная идея служения Верховному Разуму, для которого вне этой идеи ничего не существовало… К 15 годам обычные масштабы для Кэна не существовали. Понятие отдельного мира, Земли, Солнечной системы — он заменил понятием Космоса», а к 20 годам ему были «ясны цели и задачи Космоса, были разгаданы все тайны мироздания».
Вот таким фантаст 1920-х изобразил человека будущего, человека космического — следующую эволюционную ступень. Этакий прототип Людей Х, ведь он еще и умеет кое-что, например управлять небесными телами. Этими своими суперспособностями Кэн и воспользовался для предотвращения бойни — взял да и замедлил вращение Марса вокруг своей оси, что вызвало на планете чудовищные катаклизмы, с одной стороны, и панику и гражданскую войну — с другой. Но зато марсиане поняли, что с землянами лучше дружить, а не воевать. Следует отдать должное автору: он постоянно акцентирует внимание на идее ответственности как ученых за свои открытия, так и людей, в чьих руках власть (не важно, над людьми или над силами природы), за судьбы мира и миров. Не так уж часто подобная установка встречается в научной фантастике 1920–1940-х годов по обе стороны океана.
Конечно, не все так упрощенно, как я описал, и марсиане не сразу сдались, и много чего еще произошло, прежде чем в Солнечную систему вернулся мир…
Такова в самых общих чертах сюжетная линия первой отечественной космической оперы. Роман пользовался хоть и недолгим, но большим успехом. В 1927 году он был переиздан. А потом, подобно многим текстам 20-х, прочно забыт. Новая эпоха не терпела литературных вольностей.
Возвращение книги состоялось лишь в 1999-м, а затем — в 2010 году, когда роман переиздали одновременно в Москве и в Екатеринбурге.
Имя автора «Пылающих бездн» сегодня тоже практически забыто. Известно о Николае Ивановиче Муханове и в самом деле не так уж много. Родился в 1882 году в Сызрани, с 1903 года играл в различных театрах, в том числе выступал в антрепризе С.В. Брагина, в труппе Л.В. Яворской, в рижском театре Незлобина и Михайловского. В советские годы режиссировал в петроградском Пролеткульте, в театре Балтфлота, в театре «Просвещение», в 1930-е работал в различных передвижных полулюбительских театрах, руководил театральными студиями. В 1937 году в сборнике «На провинциальной сцене» опубликовал фрагменты своих воспоминаний о работе в театре «Под холщевым небом».
Параллельно с театральной жизнью активно занимался журналистикой, печатался под псевдонимом Н.А. Гэм и даже одно время возглавлял газету «Юрьевское утро» (г. Юрьев). Литературная биография Н.И. Муханова началась в 1915 году со стихов в рижских и питерских журналах. В 1918 году в Петербурге он выпустил поэтический сборник «Химеры».
К сожалению, в жанре фантастической прозы, помимо романа «Пылающие бездны», Н.И. Муханов опубликовал лишь еще один рассказ — «Атавистические уклоны Бусса» (1927). В 1942 году писателя и актера не стало.
БОЛЬШЕВИКИ НА ЛУНЕ
Сегодня, когда мир захватили хорошо обученные интернетом «диванные войска», а на мониторах персональных компьютеров безудержно рвутся снаряды информационной войны, я решил рассказать один курьезный случай из относительно недавней эпохи.
История завоевания космического пространства, как и любая история, таит в себе немало нераскрытых загадок и легенд. Вероятно, самая расхожая и популярная из них связана с проектом нацистской Германии «Возмездие», то есть с разработкой в Третьем рейхе межконтинентальных ракет А-9/А-10 и А-4b, больше известных как «Фау». Над их созданием трудились пионеры космического ракетостроения Вернер фон Браун и Герман Оберт. И по сию пору жива легенда, что якобы еще в 1944 году им одну из них удалось отправить за пределы земной атмосферы с тремя пилотами на борту.
Но с «космической лихорадкой» пионерской эпохи связано немало и курьезных историй. Вот, к примеру, известно ли вам, что еще в 1926 году русские космонавты могли высадиться на Луне и водрузить там красный флаг?
Во всяком случае, так считали англичане.
В августе 1926 года московский корреспондент агентства Central News телеграфировал в Лондон: «„Комсомольская правда“ передает, что 12 августа одиннадцать советских ученых в специальной ракете вылетят на Луну».
Это не фрагмент научно-фантастического романа, а реальное сообщение, не на шутку встревожившее официальный Лондон. В 1920-е годы межпланетные полеты из предмета фантазий и теорий превратились в объект работы инженеров и ученых, так что экспедиция на Луну многим представлялась вполне вероятной.
Англия весьма болезненно переживала, что «прошляпила» американцам Северный полюс, и вот новая напасть — большевики вот-вот водрузят красное знамя на Луне! Неужели и здесь царице морей уготовано место в конце очереди? Но еще больше англичан пугала идеологическая подоплека «русской экспедиции»: а что если на нашем спутнике есть жизнь? Как оградить селенитов от большевистской пропаганды? Подобная постановка вопроса для научно просвещенного 1926 года (уже стартовала ракета Годдарда и изданы основные труды Циолковского, Оберта, Валье и Перельмана) может показаться смешной. Да так оно и есть, тем более что эти вопросы на полном серьезе задавались на страницах центральных газет.
Однако на сенсационное известие «клюнули» не только журналисты, но и некоторые ученые. Ровно за день до «часа Х» 11 августа в Daily Chronicle профессор Фурнье д’Альба выступил со статьей, которой прежде всего попытался «успокоить» соотечественников по поводу большевистской пропаганды: «На Луне некого пропагандировать, там нет населения. Нам угрожает совершенно другого рода опасность, — тут же добавил он. — Если большевикам удастся достигнуть Луны, то, не встретив там ни вооруженного сопротивления, ни надобности испрашивать концессии, они без затруднений овладеют всеми лунными богатствами. Заселенная коммунистическим элементом Луна сделается большевистской. Затрата на постройку ракеты и риск жизнями нескольких ученых — сущие пустяки в сравнении с теми колоссальными выгодами, которые можно ожидать от эксплуатации материка на Луне…»
На следующий день англичане вздохнули с облегчением.
Неизвестно, существовал ли проект лунной экспедиции в реальности. Скорее всего, лондонский корреспондент, имя которого история, к сожалению, не сохранила, оказался большим шутником. Хотя доподлинно известно, что в том же 1926 году Герман Оберт начал сооружать трехступенчатую пятитонную ракету, в которой планировал достичь Луны за два дня.
Что ни говори, то был удивительный год! В марте Роберт Годдард осуществил запуск первой ракеты на жидком топливе (взлетевшей, правда, всего на 12,5 метров), а уже в конце года в Вене снаряд профессора Германа Оберта преодолел несколько миль и благополучно совершил посадку на парашюте. А если ко всему этому добавить еще один старт — появление первого номера детища Хьюго Гернсбека, журнала фантастики Amazing Stories (который принято считать первым жанровым изданием), — то 1926 год уверенно можно назвать фантастическим.
К ВОПРОСУ О ТЕРМИНОЛОГИИ
Принято считать, что понятие «научная фантастика» (Science Fiction) ввел в обиход в 1926 году отец американской жанровой журналистики Хьюго Гернсбек (чьим именем названа самая престижная премия в мире фантастики). Этот миф прочно утвердился в сознании исследователей и читателей фантастики. «Почему миф?» — удивитесь вы. Да потому, что с легкой руки известного русского «пропагандиста» науки, основоположника научно-занимательной литературы и страстного энтузиаста фантастики, немало сделавшего в 1920–1930-е годы для ее популяризации, Якова Исидоровича Перельмана (1882–1942) термин «научная фантастика» в России благополучно прижился за 12 лет до «эпохального открытия» американского инженера-фантаста. В 1914 году журнал «Природа и люди» поместил единственный художественный опыт Я.И. Перельмана — рассказ «Завтрак в невесомой кухне», имевший подзаголовок «Научно-фантастический рассказ».
А вот относительно другого термина, имеющего боле широкую трактовку, — «Фантастика» — никаких мифов и дискуссий. Это понятие применительно к особому роду литературы впервые ввел в научный обиход в 1830 году известный французский писатель и критик Шарль Нодье в статье, которая так и называлась — «О фантастическом в литературе». Вот так, у древнейшего из искусств имя появилось лишь в XIX веке.
«НО МОРЕ ХРАНИТ СВОЮ ТАЙНУ...»
(Первый бестселлер советской литературы)
«С этой книги и началась когда-то моя детская библиотека. И до сих пор этот роман — один из самых любимых. Помните? „Старый индеец спешит на берег моря, рискуя быть смытым волной, становится на прибрежные камни и кричит день и ночь, пока не утихнет буря: «Ихтиандр! Ихтиандр! Сын мой!..» Но море хранит свою тайну“. Конечно, литература и жизнь все-таки не одно и то же. Но после этой книги я никогда не смог ударить первым...»
Так говорил о произведении А.Р. Беляева Борис Стругацкий. А вот еще одно признание, сделанное другим бесспорным классиком мировой фантастики — Гербертом Уэллсом: «...Я с огромным удовольствием, господин Беляев, прочитал ваши чудесные романы „Голова профессора Доуэля“ и „Человек-амфибия“. О! они весьма выгодно отличаются от западных книг. Я даже немного завидую их успеху...»
Судьбу самого известного беляевского романа, пожалуй, можно назвать счастливой. Он переведен почти на все языки мира, его общий тираж исчисляется миллионами экземпляров. «Человек-амфибия» прочно вошел в золотой фонд отечественной литературы. Я намеренно проигнорировал словосочетание «научно-фантастической», ведь эта книга давно стала любимой не только у читателей фантастики. На редкость удачно сложилась и киносудьба романа: одноименный фильм 1961 года стал своего рода рекордсменом советского кинопроката — 65,5 миллиона зрителей! Рекорд этот, кстати, в СССР так и не был побит.
Счастливая судьба... Но именно сейчас, по прошествии 90 лет с момента первой публикации, уместно будет взглянуть на этот текст с высоты дня сегодняшнего.
Выше я дважды воспользовался словосочетанием «счастливая судьба» по отношению к роману. Окидывая же взором жизненный и творческий путь автора популярнейшей книги, Александра Романовича Беляева, лишний раз поражаешься другому: сколь же порой непредсказуема и извилиста судьба человеческая! Наверное, не случайно первому своему опубликованному художественному произведению — сказочной пьесе «Бабушка Мойра» (1913) — писатель дал имя хозяйки Судьбы. Уж он-то не понаслышке знаком с капризами и причудами этой самой непостояннейшей из женщин.
Родился Александр Романович в семье священника, и ему сызмальства была уготована нелегкая планида служителя церкви. Однако семь отроческих лет, проведенных в духовной семинарии, выковали из него убежденного атеиста. Оно и понятно — нравы там царили еще те. К примеру, без особого письменного разрешения ректора семинаристам строго-настрого воспрещалось чтение газет и книг в библиотеке! Да и трудно представить в роли аскетичного священнослужителя человека, который с детства «увлекался Жюль Верном. Совершал „кругосветные путешествия“, не выходя из своей комнаты. Мечтал о полетах. Бросался с крыши на большом раскрытом зонтике, на парашюте, сделанном из простыни, расплачиваясь изрядными ушибами». Эту характеристику он дал сам себе в письме к исследователю межпланетных сообщений профессору Н.А. Рынину.
Александр неплохо рисовал, бредил театром, и судьба, смирившись с первым поражением, давала ему уникальный шанс — сделаться, быть может, выдающимся актером. Восемнадцати лет от роду он уже стал знаменитостью Смоленского драмтеатра. А вот еще один штрих: «Если вы решитесь посвятить себя искусству, я вижу, что вы сделаете это с большим успехом»
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Страницаиз1
СкороКнижный режим