Gene Wolfe

The Book of Short Sun

Volume I

ON BLUE’S WATERS

IN GREEN’S JUNGLES

The Night Chough

Опубликовано с разрешения наследников автора и агентства Вирджинии Кидд (США) при содействии Игоря Корженевского из Агентства Александра Корженевского (Россия)

Перевод с английского Дмитрия Старкова

* * *

На волнах синего

С уважением, Рою и Мэтту

Имена собственные, встречающиеся в тексте

Многие личности и места, упоминаемые в этой книге, уже появлялись на страницах «Книги Длинного Солнца», к каковой и отсылаю читателя. Наиболее значимые имена и названия начертаны в перечне, приведенном ниже, ПРОПИСНЫМИ БУКВАМИ, прочие же – строчными.

Альбухара – одна из конкубин.

Бахар – один из министров РАДЖАНА.

Барсат – лесоруб.

Белед – прибрежное поселение на СИНЕМ, основанное и населенное выходцами из Тривиганта.

БИВЕНЬ – нововиронский ремесленник, хозяин бумажной мельницы, главное действующее лицо.

Большая земля – восточный континент.

Братик – маленький мальчик, живущий с сестрой в лесу к северо-западу от ГАОНА.

капитан ВЕЙЗЕР – мореплаватель, шкипер из Дорпа.

ВЕЧЕРНЯ – конкубина, подаренная РАДЖАНУ ГАОНСКОМУ НАБОЛЬШИМ В ХАНЕ.

ВЗМОРНИК – однорукая девушка.

ВИРОН – город в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА, где родились ШЕЛК, БИВЕНЬ, КРАПИВА и многие другие, называемый также Старым Вироном.

Уичотэ – приречное поселение на западном континенте СИНЕГО.

Воркушка – нововиронский кузнец.

Гайер – один из путешественников, собравшихся в ПАХАРОКУ.

ГАОН – континентальное поселение на СИНЕМ, переживающее нелегкие времена.

Гелада – заключенный, убитый Чистиком в давние-давние времена.

Гефест – один из меньших богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Гиацинт – женщина исключительной красоты, жена ШЕЛКА.

«Штурмовик» Дарджан – гаонский мальчишка.

Джали – ингума, спасенная РАДЖАНОМ с ВЕЧЕРНЕЙ.

Дорп – прибрежное поселение.

ЖИЛА – старший из сыновей БИВНЯ с КРАПИВОЙ.

Затень – название, данное БИВНЕМ западному континенту.

Западная Лапа – полуостров, западная оконечность острова ЯЩЕРИЦЫ.

ЗЕЛЕНЫЙ – худшая из двух пригодных для жизни планет в системе КОРОТКОГО СОЛНЦА.

Зихра – дочь главного садовника РАДЖАНА.

Иеракс – один из великих богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, бог смерти.

ИНОСУЩИЙ – единственный бог, в которого веровал ШЕЛК.

Квадрифонс – проявление ИНОСУЩЕГО в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА.

патера Кетцаль – ингум, сделавшийся Пролокутором ВИРОНА.

Килхари – охотник из ГАОНА.

Киприда – богиня любви в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА.

«Книга о Шелке» – грандиозный литературный труд БИВНЯ с КРАПИВОЙ, называемый также «Книгой Длинного Солнца».

Копыто – один из сыновей-близнецов БИВНЯ.

КОРОТКОЕ СОЛНЦЕ – звезда, вокруг которой вращается КРУГОВОРОТ.

КРАЙТ – ингум, усыновленный БИВНЕМ.

КРАПИВА – жена БИВНЯ.

Кречет – нововиронский негоциант.

Кровь – крупный преступный воротила, ныне покойный.

КРУГОВОРОТ – корабль поколений, доставивший поселенцев к КОРОТКОМУ СОЛНЦУ.

КРУГОВОРОТ ДЛИННОГО СОЛНЦА – внутренняя часть КРУГОВОРОТА.

Лал – маленький мальчик из ГАОНА, внук Мехмана.

Лиатрис – нововиронская негоциантка.

озеро Лимна – обширное озеро к югу от ВИРОНА.

Лис – адвокат из КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

майтера МРАМОР – бывшая сибилла, отправившаяся с поселенцами на СИНИЙ и там вернувшаяся к прежнему призванию; хема.

МАЛЫШ – ручной гус.

Мамелхва – спящая, спасенная ШЕЛКОМ, ныне покойная.

Матерь (также Матушка) – чудовищная морская богиня с СИНЕГО.

Махават – погонщик слона на службе РАДЖАНА.

Мехман – главный садовник РАДЖАНА.

МОЗГ – нововиронский негоциант.

Молибден – имя, принятое майтерой МРАМОР.

капрал Молот – солдат виронской армии.

Мота – житель ГАОНА.

Моти – одна из конкубин.

МУКОР – молодая женщина, наделенная сверхъестественными способностями.

генералиссима Мята – героиня Виронской революции; известна также как майтера Мята.

НАБОЛЬШИЙ В ХАНЕ – правитель поселения ХАНЬ.

НАДИ – река, протекающая мимо ГАОНА.

Намак – офицер гаонской орды.

Науван – адвокат.

НОВЫЙ ВИРОН – поселение, основанное на СИНЕМ выходцами из ВИРОНА.

Оливин – юная хема из ВИРОНА.

Он-Взять-Лук – один из подначальных Он-Держать-Огонь.

Он-Держать-Огонь – капитан посадочной шлюпки, житель ПАХАРОКУ.

Он-Загонять-Овцы – охотник.

Он-Петь-Заклинание – один из подначальных Он-Держать-Огонь.

Он-Приносить-Кожа – житель ПАХАРОКУ.

Она-Брать-Ягоды – жена Он-Загонять-Овцы.

ОРЕВ – ручная ночная клушица.

Пас – главное божество, отец богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

ПАХАРОКУ – призрачное поселение на западном континенте СИНЕГО.

Пехла – старшая из конкубин.

Прежние боги – боги СОСЕДЕЙ.

Прежний народ – СОСЕДИ.

РАДЖАН ГАОНСКИЙ – повествователь.

Раджья Мантри – первый министр РАДЖАНА.

рани – правительница Тривиганта.

патера Ремора – глава нововиронского Капитула.

майтера Роза – престарелая сибилла, ныне покойная.

Роти – житель ГАОНА.

генерал Саба – одна из высших офицеров тривигантской орды.

Свин – наемный боец из КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Сестренка – маленькая девочка, живущая с братом в лесу к северо-западу от ГАОНА.

генералиссима Сийюф – командующая ордой рани.

Синель – девушка, отправившаяся с Чистиком на ЗЕЛЕНЫЙ.

СИНИЙ – лучшая из двух пригодных для жизни планет в системе КОРОТКОГО СОЛНЦА.

Скани – континентальное поселение, городок в некотором отдалении от ГАОНА.

Склеродерма – подруга майтеры МРАМОР, ныне покойная.

Солнечная – широкая диагональная улица в ВИРОНЕ.

Сомвар – адвокат.

СОСЕДИ – разумная раса, коренные жители СИНЕГО.

капитан Стрик – мореплаватель, шкипер из Дорпа.

Струп – нововиронский негоциант.

Сцилла – одна из великих богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, покровительница ВИРОНА.

Тамаринд – вдова рыботорговца.

Тартар – один из великих богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, бог тьмы и торговли, покровитель воров.

Тотер – сын Стрика.

Трехречье – континентальное поселение невдалеке от НОВОГО ВИРОНА.

Тривигант – город среди пустыни далеко к югу от ВИРОНА.

Туз – один из путешественников, собравшихся в ПАХАРОКУ.

Тур – житель ГАОНА.

Удод – один из писцов РАДЖАНА.

Урбасекунд – чужеземное поселение невдалеке от НОВОГО ВИРОНА.

Утес – скала с плоской вершиной на острове ЯЩЕРИЦЫ.

Фельксиопа – одна из великих богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, богиня познания, магии и плутовства.

ХАНЬ – многолюдное поселение к югу от ГАОНА.

ХАРИ МАУ – поселенец, приведший РАДЖАНА в ГАОН.

Хвост – южная оконечность острова ЯЩЕРИЦЫ.

тетушка Хмель – одна из сестер КРАПИВЫ.

Чанди – одна из конкубин.

«Чаща» – таверна в ПАХАРОКУ.

Чистик – виронский вор-домушник.

Чота – прозвище, данное ВЕЧЕРНЕ прочими конкубинами.

Чура – длинный прямой однолезвийный нож, предпочитаемый РАДЖАНОМ всем прочим.

патера ШЕЛК – кальд ВИРОНА в те дни, когда поселенцы грузились в посадочные шлюпки; известен также как кальд ШЕЛК.

Шкиехаан – летун, сопровождавший ШЕЛКА, БИВНЯ и прочих в Майнфрейм.

Шкура – один из сыновей-близнецов БИВНЯ.

патера Щука – предшественник патеры ШЕЛКА.

Эхидна – великая богиня, мать богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Юксин – путешественник, обобравший и бросивший ЖИЛУ.

остров ЯЩЕРИЦЫ (или просто ЯЩЕРИЦА) – остров к северу от НОВОГО ВИРОНА, где находится бумажная мельница БИВНЯ.

Каждому поселению

Подобно вам, мы оставили друзей и родных и свет Длинного Солнца ради этого нового, общего с вами круговорота. С радостью встретим и примем братьев своих у себя дома, если выпадет случай.

Нам сделать это хотелось давно. Хочется ли и вам того же?

Человек нашего поселения, Он-Держать-Огонь, долгое время трудился там, где высоко поднимает голову над деревьями наша шлюпка. Теперь серый человек говорит с Он-Держать-Огонь и с нами, и вот его слово: она готова полететь опять.

Скоро она поднимется на столбе большого огня и полетит как орел.

Мы могли бы прижать ее к брюху, но среди охотников так не заведено, а постелей из шкур у нас много. Пришлите человека полететь с нами. Пришлите женщину, если таков ваш обычай.

Только по одному от каждого поселения в этом новом круговороте, будь то он или она.

С нами тот, кого вы пришлете, вернется в наш старый дом среди звезд.

Шлите скорее. Шлите не больше одного. Мы мешкать не станем.

Слово наше перескажите другим.

Люди ПАХАРОКУ

I. «Книга Бивня»

Чего он стоит, этот старый пенал, привезенный мной из Вирона? Да ровным счетом ничего. Можно бродить по рынку целый день напролет, но не найти ни единого живого духа, кто согласился б отдать за него хоть сырое яйцо. Однако же в нем хранятся…

Ладно, хватит.

Да, хватит. Фантазии подобного рода уже у всех навязли в зубах.

Хранятся в нем сейчас два пера: третье я вынул. Пара лежала внутри, когда я отыскал этот пенал на пепелище нашей лавки. Третье, которым я все это пишу, не так давно обронил Орев, а я подобрал, сунул в пенал и забыл – и об Ореве, и о пере.

Еще в пенале лежит нож для очинки перьев и небольшая склянка чернил, полная почти на две трети: в нее я макаю перо. Видишь, насколько темней сделалась моя писанина?

Что мне действительно нужно, отчаянно нужно, так это факты, а фантазии… да катись они на Зеленый!

Зовут меня Бивнем.

Пенал мой точно таков же, какой имеется у любого ученика в моем родном городе, в Вироне, и, несомненно, во многих других: футляр из плотного картона, оклеенного черной кожей, латунная петля со стальной пружинкой и крохотная латунная защелка, удерживающая запертой крышку. Торгуя такими в лавке, мы запрашивали по шесть долек за штуку, но, если покупатель не ленился хоть малость поторговаться (а поторговаться покупатели вроде наших не ленятся никогда), отец уступал и за четыре.

И даже за три, если пришедший покупал что-то еще – скажем, десть писчей бумаги.

Кожа совсем обшарпана… Ладно, о фактах продолжу после, когда выдастся время: Раджье Мантри необходимо прочесть мне очередную нотацию.

* * *

Перечитывая написанное вчера, вижу, что начал писать безо всякого плана, совершенно не заглядывая вперед и, мало этого, не имея ни малейшего представления, чего хочу добиться и ради чего взялся за эту затею. Именно так у меня начинается любое дело в жизни. Наверное, мне требуется начинать, пока я не успел как следует поразмыслить над задачей. В конце концов, главное дело – начать, ну а далее главное дело – закончить… и труды я, как правило, завершаю куда хуже, чем начинал.

Сейчас весь мой труд еще там, в пенале. Бери чернила, плети из них нужные строки, и все дела.

Не подобрал бы я этого старого пенала там, где стояла когда-то отцовская лавка, – вполне возможно, до сих пор разыскивал бы Шелка…

Гонялся бы за фантомом, ускользнувшим от меня в трех круговоротах.

Может статься, Шелк уже здесь, на Синем. Я разослал письма в Хань и кое в какие другие поселения… словом, посмотрим. Посмотрим. Как же удобно, оказывается, иметь под рукой личных гонцов!

Ну а сам я ищу здесь, хотя, пожалуй, на весь Гаон, кроме меня, не найдется ни единого человека, не знающего, где его искать. Для поисков вовсе не обязательно необходимо движение. Возможно, рассудив иначе или приняв как данное, без раздумий, что, сидя на месте, ничего не найдешь, я и совершил первую, страшнейшую из совершенных ошибок.

Посему я, верный собственной клятве, продолжаю поиски. Расспрашиваю путешественников, пишу новые и новые письма, изымая из них одни факты и добавляя другие, сочетая лесть с угрозами в надежде, что то и другое побудит тот или иной городок прийти мне на помощь… и мой писец, вне всяких сомнений, думает, будто в эту минуту я составляю еще одно письмо подобного сорта, а как только закончу, ему, горемыке, придется с затейливыми пышными росчерками переносить мои излияния на тоненько выскобленную овечью кожу.

Чего нам здесь не хватает, так это бумажной мельницы – единственного дела, знакомого мне от и до.

Жаль, Орева со мной нет…

Но ладно. Теперь я знаю, чего задумал добиться, а значит, могу начинать. Начинать, но не с начала. Начинание с начала поглотит чересчур много времени и бумаги, не говоря уж о чернилах. Начать я собираюсь, когда соберусь, всего-то за день-другой до того момента, как поднялся на борт шлюпа и вышел в море.

Что ж, стало быть, завтра. Завтра, без спешки, поразмыслив, как наилучшим образом изложить изрядно запутанную историю долгих напрасных поисков патеры Шелка, моего идеала, авгура нашего мантейона в Квартале Солнечной улицы Священного Нашего Града, Вирона, во чреве Круговорота, во времена…

Во времена моей юности.

* * *

Помнится, в тот день дал трещину основной вал. Не успел я хотя бы высвободить его из ступиц, как на мельницу сломя голову ворвался один из близнецов – кажется, Шкура.

– Там лодка! Большущая лодка, к нам идет!

Я объяснил, что на лодке, видимо, прибыли желающие купить пару-тройку кип бумаги и с покупателями мать разберется не хуже меня.

– И Жила тоже здесь!

Больше затем, чтоб спровадить Шкуру с глаз долой, я велел ему сообщить обо всем матери, а как только он умчался, вынул из тайника иглострел и сунул его за брючный пояс, под подол замасленной рубахи.

Действительно, Жила расхаживал по берегу, вдоль кромки воды, с хрустом топча башмаками пурпурные, розовые, белоснежные раковины изумительной красоты. Увидев меня, он насупился, и потому я велел ему принести из шлюпа подзорную трубу – ту, что получше. Хватило б ему духу, ослушался бы наверняка… С полминуты мерились мы взглядами, а после он отвернулся и двинулся прочь. Я думал, уйдет вовсе – прыгнет в коракл, переправится на Большую землю, да там и останется на недельку, а может, на месяц, и этого мне, сказать правду, хотелось куда сильнее, чем получить подзорную трубу.

Прибывшая лодка действительно оказалась большущей. Точно помню, я насчитал по меньшей мере дюжину парусов. Несла она пару кливеров, по три паруса на каждой из высоких мачт, да еще стаксели. Я до тех пор в жизни не видывал лодки такой величины, чтоб стаксели между мачтами помещались, и ошибиться никак не могу.

Тут на берег воротился Жила с подзорной трубой. Спросил я, не хочется ли ему взглянуть на гостей первым, однако он только глумливо осклабился. Опять! Опять я забыл, что добром с ним в последнее время не сладить, дырявая моя голова! Неизвестно еще, что он выкинул, стоило мне, приставив подзорную трубу к глазу, отвлечься от него…

Труба у меня была добрая, будто бы дорпской работы, а жители Дорпа и моряки хоть куда, и линзы шлифуют прекрасно. (Мы в Новом Вироне тоже считаем себя мореходами не из последних, но линзы у нас не шлифует никто.) В трубу я смог разглядеть лица собравшихся у планширя. Смотрели они все до единого в сторону бухты Хвоста, куда их лодка, по всему судя, и шла. Борта ее выше воды были выкрашены в белое, а ниже – в черное, это я помню тоже.

Здесь, на Синем, море если не синее до такой степени, что хоть полотно в нем крась, то серебристое – ничего общего с зеленью волн озера Лимна на родине. Разумеется, я-то и к серебру, и к синеве местного моря давным-давно привык и, видимо, вспомнил о них только потому, что Гаон изрядно далек от морских берегов, но сейчас мне, сидящему над рукописью за предоставленным гаонцами рабочим столом, украшенным великолепными инкрустациями, кажется, будто в тот миг, сквозь линзы подзорной трубы, море предстало передо мной подобно чему-то новому, непривычному, будто некое волшебство, привезенное огромной черной с белым лодкой, сделало для меня новым весь Синий. Я нисколько не удивлюсь, если так оно и случилось, ведь лодки – живые создания, сотворенные из железа и досок руками обычных людей, – волшебны сами по себе.

– Пираты небось, – вполголоса прорычал Жила.

Опустив трубу, я обнаружил, что он вынул из ножен длинный охотничий нож со стальной рукоятью и пробует пальцем остроту лезвия. Точить нож как следует Жила так и не выучился (в то время ему помогала с этим Крапива), однако делал вид, будто освоил сию науку до тонкостей, и я, прежде чем продолжить изучение лодки, невольно задумался: не пырнет ли он меня, не попробует ли присоединиться к приплывшим, если к нам вправду снова пожаловали пираты? Нет, подняв трубу к глазу, я разглядел среди стоящих у планширя женщину, а в одном из мужчин узнал старого патеру Ремору. Наверное, здесь следует подчеркнуть, что из приехавших я хорошо знал только его да Мозга.

Гостей, не считая матросов Кречета, взятых с собою, чтоб править лодкой, прибыло пятеро. Пожалуй, здесь нужно перечислить и описать всех пятерых – на случай, если Крапиве захочется показать все это еще кому-нибудь. Знаю, знаю, дорогая моя, ты справилась бы гораздо лучше, описала бы каждого куда остроумнее, изобретательнее – совсем как в те времена, когда мы писали «Книгу о Шелке», но… увы, я сим умением не обладал в той же степени никогда.

Вдобавок ты, несомненно, запомнила их всех куда лучше.

Кречет изрядно жирен, быстроглаз, благороден лицом; копна его темно-каштановых волос слегка тронута сединой. Лодка принадлежала ему, о чем он не преминул сообщить сразу же, как только сошел на берег, помнишь?

Струп – человек высокий, сутулый, с длинным, вечно унылым лицом, на слова скуп, пока не разгорячится всерьез. Конечно же, на Синий он прибыл в нашей посадочной шлюпке, как и Мозг с патерой Реморой.

А вот женщина, та прилетела позднее – наверное, с посадочной шлюпкой Кречета. Зовут ее Лиатрис, и у нее есть чувство юмора, как у тебя, что среди женщин встречается редко. Знаю, тебе она пришлась по сердцу, и мне тоже. В разговоре она упоминала о принадлежащих ей фермах, а значит, ферм у нее, вдобавок к торговой компании, как минимум две.

Мозг грузен, солиден, уже не так жирен, как дома, но облысел с тех пор куда сильнее, чем я. Когда мы с тобой были маленькими, он держал зеленную лавку и прилавок с овощами и фруктами на рынке и, кажется, до сих пор торгует, в основном фруктами да овощами. Ни разу в жизни не слышал, чтоб Мозг кого-то надул, а порой он даже способен на щедрость, однако хотел бы я взглянуть на того, кто сумеет его переторговать! После того как меня обокрали в Новом Вироне, из всех пятерых один только Мозг мне и помог.

Его Высокомудрие патера Ремора, первое лицо Виронской Веры, довольно высок ростом, но вовсе не мускулист, жидковатые седины отращивает до необычайной длины, а некогда, в Старом Вироне (как здесь у нас говорится), занимал пост коадъютора. Человек добрый, довольно мягкосердечный, он вовсе не так хитроумен, как полагает, нередко склонен к чрезмерной осторожности.

В нашем домишке столько народу, конечно же, не поместилось бы ни за что. Пришлось нам с Копытом и Шкурой на скорую руку соорудить на берегу стол из досок, уложенных поверх ящиков и кип бумаги. Жила выволок из дома все кресла, я принес с мельницы и низкие, и высокие рабочие табуреты, а ты накрыла стол полотном и выставила перед незваными гостями скудное угощение, нашедшееся в запасе. Вот так мы с тобой ухитрились принять всех пятерых (и даже матросов Кречета) более-менее достойно.

Мозг постучал по импровизированному столу, призывая всех к порядку. Наши сыновья с матросами, сидя на берегу, толкали друг дружку в бок, перешептывались, швыряли в серебристые волны ракушки и камешки. Будь у меня возможность, отослал бы их всех прочь вообще, но, к сожалению, матросами распоряжался не я, а Мозг разрешил им остаться.

– Для начала позвольте поблагодарить вас обоих за гостеприимство, – начал он. – В конце концов, вы нам ничем не обязаны, а вот мы прибыли к вам с огромнейшей…

– С тем, чтобы оказать вам немалую честь, – перебил его Кречет.

Судя по его тону, об этом они уже спорили, причем не раз и не два.

Мозг равнодушно пожал плечами.

– Пожалуй, для начала мне следовало объяснить, кто мы такие. Имена наши вам теперь известны, а о том, что мы – пятеро богатейших жителей поселения, вы, надо думать, знали и раньше, пусть даже живете от него так далеко.

Ремора звучно откашлялся.

– Не вполне… м-м… не вполне. Не прекословия… э-э… ради, но я к таковым… м-м… не отношусь.

– У твоего Капитула гельтух куда больше, чем у любого из нас, – сухо заметил Струп.

– Но не моих же, э? Я им… м-м… единственно страж. Блюститель.

Нежный соленый ветерок взъерошил его шевелюру, придавая ему довольно странный, глуповатый и в то же время блаженный вид.

Ну а Лиатрис сначала заговорила с тобою, Крапива, и только после со мной:

– Мы – всего-навсего пятеро, обскакавшие остальных в погоне за деньгами и властью. Добившиеся, чего хотели… и вот, пожалуйста: молим вас – удержите, спасите нас, пока мы сами себе глотки не перерезали.

– Только… м-м… не…

– Конечно, он от всего этого отопрется, – пояснила нам Лиатрис, – но тем не менее это святая истина. Наши деньги принадлежат нам: мои – мне, деньги Кречета – Кречету и так далее. А вот он, патера, собирается настаивать, будто его деньги – вовсе не его, будто они принадлежат Капитулу, а он за ними только приглядывает.

– Браво! Вполне… м-м… э-э… да, именно так и есть.

– Однако же деньги эти у него в руках, и – Струп верно сказал, – скорее всего, их куда больше, чем у любого из нас. И собственных браво, шпанюков, готовых проломить башку всякому, на кого он укажет, у него не меньше.

Ремора упрямо покачал головой.

– Готов признать, среди правоверных немало людей… э-э… мужественных, благородных, однако мы… м-м… вовсе не…

– Просто ему своим платить не приходится, а мы нашим платим, – растолковала нам Лиатрис.

– А если это не так, что ты тогда тут делаешь? – поддержал ее Струп.

Мозг вновь постучал по столу.

– Одним словом, вот кто мы таковы. Теперь понимаете?

Тут ты, дорогая моя Крапива, бросила взгляд в мою сторону, призывая меня высказаться, однако мне в голову не пришло ничего, кроме:

– Вряд ли.

– Естественно, зачем мы здесь, ты не знаешь, – согласился Мозг. – Об этом пока разговора не было, но вскоре, вскоре мы все объясним.

– Новому Вирону кальд нужен! – прорычал Кречет. – Кальд, это всякому ясно!

Ты, дорогая моя Крапива, согласно кивнула:

– Да, поселение ужас во что превращается.

– Вот именно, – хмыкнул Кречет. – Мы ж с вами почему сюда прибыли? Из Квартала Солнечной улицы бежали, так? Из Квартала Солнечной улицы да из Орильи… только и то и другое с собой привезли.

– И дело не только в преступности, – уточнила Лиатрис, – хотя с ней тоже уже перебор. Колодцы загажены, грязища повсюду…

– Совсем как дома, – вновь хмыкнув, подытожил Кречет.

– Хуже! Грязь, мухи. Крысы. А главное, кальд нужен не только простому народу, хотя простонародье его и требует. Кальд нужен нам. Всем нам, деловым людям, основе поселения. Негоциантам, ремесленникам… жуликам, если угодно!

– Должен сказать, – начал Ремора, – я… э-э…

– Ладно, ладно: всем, кроме Его Высокомудрия, никогда не отклоняющегося от истины даже на толщину пальца… как утверждает он сам, – согласилась Лиатрис, одарив Ремору насмешливой улыбкой. – Но нам, остальным, дела нужно вести, а в Новом Вироне это стало почти невозможным.

– И положение все хуже и хуже, – добавил Мозг.

– Именно! Именно: все хуже и хуже.

– Так отчего бы кому-то из вас не стать кальдом? – спросила ты.

Кречет расхохотался в голос. Громоподобный, гулкий смех его неожиданно оказался довольно приятным на слух.

– Допустим, станет один из нас кальдом. Как насчет старины Мозга? Он не откажется! Хоть завтра готов!

– Уверена, дела немедля пойдут на лад.

– Спасибо на добром слове, Крапива, – поблагодарил тебя Мозг. – У тебя и твоих родных – уж точно. А с ними, по-твоему, что станет? – спросил он, указав взглядом на Кречета, Ремору, Струпа и Лиатрис.

– Думаю, у них дела тоже пойдут в гору.

– Вот уж дудки! – Прежде Мозг стучал по столу довольно деликатно, но на сей раз хрястнул о стол кулаком, да так, что кружки с тарелками жалобно звякнули. – Я заберу себе все, до чего дотянусь. Все, что смогу, пущу в ход, только бы разорить их, и своего, не сомневайся, добьюсь.

Улыбнувшись, он вновь обвел взглядом четверку спутников, которых я до этой минуты считал его друзьями.

– О чем им, дражайшая моя Крапива, прекрасно известно. И мало этого, любой из них поступит со мной точно так же.

– Нам здесь кальд Шелк нужен, – объяснил тебе Струп. – Я первым его предложил.

– Он ведь до сих пор там, в Круговороте, не так ли? И… не хотелось бы мне об этом напоминать…

Лиатрис, потянувшись к тебе через сооруженный нами стол, накрыла твою руку ладонью.

– Тогда я напомню. Возможно, его уже нет в живых. Я улетела оттуда шестнадцать лет назад, а за такой срок всякое может случиться.

– Гм! – кашлянул Ремора. – Теократия, э? Я предлагал, однако они… э-э… не пожелали. Со мной э-э… во главе… ни за что, однако… м-м… патера Шелк, а? Да. Да, на сие согласились. Третья сторона. По-прежнему авгур, э? Помазание… э-э… несмываемо. А посему… м-м… модифицированная? Умеренная теократия. Мы… м-м… вдвоем… сообща. Я согласен.

– Вот такие дела, – подытожил Кречет. – Иначе мы перегрыземся между собой – и поселение погубим, и сами, надо думать, все сгинем. Мозг, покажи им письмо.

* * *

Прежде всего нам с Хари Мау пришлось навести порядок в судебных слушаниях. Похоже, до сих пор тяжебщики попросту всеми правдами и неправдами старались пробиться к раджану (так именовался на родине их правитель) и изложить свои доводы. Свидетелей могли вызвать, а могли и нет… и так далее. Конечно, наша система – лишь первый опыт, однако в сравнении с отсутствием какой-либо системы любая система станет грандиозным шагом вперед. Всех истцов, если адвокатам не захочется поделить обязанности иначе, будет представлять Науван, а всех ответчиков – Сомвар. На них же ляжет обязанность подготавливать к слушанию дела мной все улики, обеспечить явку свидетелей и тому подобное, а в делах уголовных я буду назначать обвинителем того либо другого, смотря по обстоятельствам.

Чувствую себя, будто Лис.

Разумеется, их услуги придется оплачивать, но пошлины, взимаемые с обеих сторон, наверняка подтолкнут тяжущихся к примирению до суда, так что толк из этой затеи, возможно, и выйдет. Опять же, система штрафов… Эх, разбирался бы я получше в виронских законах! У этих людей законов, похоже, нет вообще.

Однако вернемся к делу.

Наставляемый Реморой, я произнес слова клятвы, положив левую руку на Хресмологическое Писание, а правую подняв ввысь, к Короткому Солнцу. Вот этот момент мне всем сердцем хотелось бы позабыть. Слов в точности не припомню – если уж начистоту, мне и без того скверней некуда, – но что поклялся сделать, забыть не могу никак, и совесть каждый день, каждый день напоминает: ты-де не выполнил обещания до сих пор…

Все. Никаких больше писем. Довольно этого фарса!

Отбывая восвояси, Кречет предложил прихватить в Новый Вирон и меня, а я поблагодарил его, но предложение отверг в силу трех разных причин. Пожалуй, перечислю их здесь: уж очень наглядно они демонстрируют, что творилось в моей голове, когда я покидал Ящерицу.

Во-первых, мне хотелось поговорить с родными наедине, избавив их – особенно тебя, дорогая моя Крапива, – от нажима со стороны Мозга, Лиатрис и самого Кречета (в том, что они принялись бы давить на вас всеми силами, можно не сомневаться).

С разговором я подождал до ужина и даже дольше, чтоб вы успели покончить со всеми вопросами и пересудами, порожденными визитом пятерки гостей. Пока я разделывал зажаренную на вертеле добычу Жилы, Жила полюбопытствовал, о чем шла речь, когда мы с тобою, Ремора и прочие удалились на самый кончик Хвоста.

– Ты же слышал, о чем говорилось до этого, – не прекращая разделки, напомнил я, – а стало быть, прекрасно знаешь, чего они хотели.

– Да я не особо-то слушал.

Услышав твой вздох, Крапива, я сразу же вспомнил, как ты подслушивала под дверьми переговоры Шелка с двумя советниками. Разумеется, мне немедля пришло в голову, что ты подслушала и мой приватный разговор с Мозгом и прочими и сейчас все разъяснишь сыновьям, но тут ты сказала:

– Им хочется, чтоб мы писать перестали. Все дело в этом, ведь так?

Догадка твоя показалась мне настолько нелепой, что я едва не рассмеялся вслух. Когда же я опроверг ее, ты возразила:

– А я была уверена, что ради этого они и заявились. И до сих пор так считаю: ты, Бивень, вон какой мрачный, хотя обычно человека жизнерадостнее тебя не найти…

Не знаю, не знаю. Я себя жизнерадостным человеком не считал сроду.

– Они бумагу в кредит взять хотели, – проворчал Копыто. – В городке дела плохи. Маргаритка только что оттуда… говорит, хуже некуда.

– И что, отец? Дал ты им кредит? – присоединился к нему Шкура.

– Нет, – ответил я, – но если что, дал бы.

– Этим-то порткартам ходячим? – осклабился Жила. – Да уж, пришлось бы!

– Ошибаешься, – возразил я, указав в его сторону ножом для разделки мяса. – Разъясню для начала вот что: плясать под их дудку мне незачем. Ну да, грозить-то они мне грозили – по крайней мере, Кречет… вернее сказать, пытались грозить, поскольку угроз я не испугался. Возможно, Кречету есть чем на нас надавить, но не пройдет и года, как он с ладони у меня есть будет.

Жила глумливо фыркнул.

– Думаешь, не справлюсь? Может, и думаешь… но только потому, что я ради матери вечно глажу тебя по шерстке. В моей семье, уж поверь, с детьми не церемонились, да и в ее семье тоже. Ну? Призна́ешь, что был неправ, если уже до завтрашней затени о прощении взмолишься? – прорычал я и, дабы подчеркнуть сказанное, пристукнул по столу рукоятью ножа. – Мужества хватит?

Жила насупился и не ответил ни слова. Старшего из наших сыновей я, конечно, любил, однако с годами он нравился мне все меньше и меньше (в те времена уж точно, хотя на Зеленом положение переменилось).

Уверен, сам он ко мне тоже теплых чувств не питал, и Крапива обо всем этом, естественно, знала.

– Вот это хуже всего, что б они ни сказали, – пробормотала она.

– Так а что, что они сказали-то? – не выдержал Копыто.

– Чего они хотят, матушка? – по обыкновению поддержал брата Шкура.

Не сомневаюсь, как раз в этот момент я передал отрезанный ломоть тебе, дорогая. Прекрасно помню, каков он был с виду, сколь бы странным это ни казалось сейчас, нынче вечером. Должно быть, я уже тогда понимал, чувствовал невероятную важность происходящего и как-то связал все это с ляжкой зелюка, доставшейся нам на ужин.

– Кое в чем ты совершенно права, – заговорил я, повернувшись к тебе. – Привела их к нам наша книга, хотя они старательно умалчивали о ней, пока я не припер их к стенке. Ты, Копыто, тоже кое в чем прав. Жизнь с каждым годом становится все труднее и голодней. У всех без исключения. Как по-твоему, отчего?

Копыто пожал плечами. Близнецы наши – просто загляденье и, на мой взгляд, унаследовали от твоей матери гораздо больше, чем от любого из нас, хотя ты (знаю, знаю) притворяешься, будто считаешь, что похожи они на меня.

– Ненастья, неурожаи… семена хиреют.

– Ну да, тот, тощий, как раз об этом и говорил, – добавил Шкура. – Мне вроде как интересно стало, я и…

Я подал Жиле неизменно, хороши времена или плохи лопавшему в три горла, толстый ломоть мяса с уймой хрящей.

– А отчего семена каждый год приносят все меньшие урожаи?

– Так это ж не я говорю – меня-то чего спрашивать?

– Какая разница, спрашивают тебя или нет? Это, видишь ли, правда, а ты – старший из братьев и, значит, соображать должен лучше. Считаешь себя умнее их – докажи. Отчего семена хиреют? Или ты чересчур занят был – камешки в волны швырял, вместо того чтобы слушать?

– А мне, – начал Копыто, – все-таки интересно…

– Чего хотели от нас эти пятеро. Об этом сейчас и речь.

– Хорошие семена, – неторопливо заговорил Жила, – это семена со шлюпок. Так все говорят. Те, что крестьяне на развод оставляют, смешно даже сравнивать. Хуже всего дела с маисом, но остальное тоже мало на что годится.

Ты, дорогая Крапива, согласно кивнула.

– С этого они и начали. Мне обо всем этом давно известно, и отцу вашему, уверена, тоже, но Струп с Лиатрис все равно сочли нужным нас просветить. Что ж, давайте с маиса и начнем. Как с самого важного и самого наглядного. На родине его имелось столько сортов… помнишь, Бивень?

Я, улыбнувшись, кивнул.

– Только желтого маиса помню по меньшей мере четыре сорта, притом, что сроду им специально не интересовался. Кроме того, был еще черный, красный, синий, с полдюжины сортов белого… а из вас кто-нибудь хоть раз в жизни какой-либо, кроме желтого, видел?

Сыновья не ответили ни слова.

Пока ты говорила, я отрезал от ляжки еще пару ломтей и, оделив мясом Шкуру с Копытом, продолжил:

– Дома я не видал ничего подобного первому урожаю, снятому с нашей фермы. Початки длиною в кубит, зерна крупные, одно к одному! А вот початки от следующего посева уродились не длиннее ладони.

– Видела я такие недавно на рынке и на деревенских огородах, – заметила ты.

– Да-да. Теперь о том, чего я прежде не знал, а узнал только из их объяснений. Тут дело в скрещивании. Лучший маис дают гибриды двух сортов. Разумеется, с гибридами раз на раз не приходится, но самые удачные плодоносят куда обильнее любого из первоначальных сортов, устойчивее к болезням и требуют меньше воды.

Усевшись, я принялся резать на куски ломоть мяса, только что взятый себе. Судя по выражениям лиц, ни Копыто ни Шкура так ничего и не поняли.

– Например, те, что получены скрещиванием красного с черным, – добавила ты. – Не так ли, Бивень?

– В точности. Но еще нам рассказали вот что: исключительные качества гибрида держатся всего год. То есть уже второй посев, скорее всего, даст урожай гораздо хуже любого из двух изначальных сортов и наверняка гораздо хуже гибридного сорта – того, что получен их скрещиванием.

– Ну да, – пробормотал Жила, качнувшись назад так, что спинка кресла со стуком уперлась в стену (меня эта манера раздражала всю жизнь), – семена же получены не от чистого сорта. Взяты они из хорошего урожая, а хороший урожай – он, конечно, хорош, но не чист. А тот бог, грузивший шлюпки припасами, он же семена от смешанных сортов взял, так? Не от чистых, и нам теперь самим ничего не скрестить.

– Пас, – напомнила ему ты. – Посадочные шлюпки для нас в своей безграничной мудрости приготовил Пас. Можешь в него не верить, но Пас – величайший бог.

– Ну, там, в Круговороте Длинного Солнца, может, и величайший, – пожав плечами, протянул Жила, – но здесь – точно нет.

– Все эти боги, о которых вы рассказываете, Сцилла с сестрами… они ж только там и боги, – добавил Копыто.

В твоей улыбке, дорогая Крапива, отразилась такая печаль, что у меня защемило сердце.

– Однако они прекрасны и истинны, – ответила ты, – и существуют взаправду, точно так же, как мои родители и отец твоего отца, хотя их тоже здесь, с нами, нет.

– Совершенно верно, – подтвердил я, – а ты, Копыто, чушь несешь. С чего ты взял, будто Пас – бог только в Круговороте Длинного Солнца?

Правду сказать, втайне я с ним был согласен, только признаваться в этом очень уж не хотел.

Но тут за брата, здорово удивив меня и обрадовав, вступился Жила:

– Ну тут-то Пас не такой уж и бог, что бы ни говорил тот старикан, Пролокутор из поселения.

– Согласен. Но вот о чем вы оба забываете… как бы понятнее объяснить? Мы называем этот круговорот Синим, а наше, здешнее, солнце Коротким Солнцем, так?

– Ясное дело.

– Ну а на родине Круговоротом Короткого Солнца называли круговорот, из которого пришли наши предки. Уверен, твоя мать это прекрасно помнит, а сам я помню, как беседовал с патерой Шелком обо всей мудрости, всей учености, оставленной там.

– Об этом в нашей книге тоже есть, – добавила ты.

– А как же!

– А я, – давно дожидавшийся случая вставить слово, вмешался Шкура, – никак не пойму: маис-то тут при чем?

– А вот при чем. Я как раз собирался напомнить, что Пас грузил посадочные шлюпки припасами… где? В прежнем Круговороте Короткого Солнца. Он, видишь ли, был богом и там… и, сдается мне, величайшим, а если так, то вполне способен стать богом здесь, пусть даже пока не стал им или не посчитал нужным извещать нас об этом.

На это никто возражать не дерзнул.

– Однажды вечером я был наказан за то, что высмеивал, передразнивал патеру Шелка, и у нас с ним зашел разговор о науке Круговорота Короткого Солнца. Чудесную повязку, заживившую его лодыжку, сделали там. Нам сделать подобную не по силам: мы не умеем. Не знаем как. Стекла, Священные Окна и множество других чудесных вещей, имевшихся у нас дома, мы получили лишь потому, что их изготовили там, в Круговороте Короткого Солнца, а Пас снабдил ими наш. Взять для примера хоть хемов – живых людей из металла и солнечного огня…

Тут Жила качнулся вперед, громко стукнув об пол ножками кресла, но не сказал ни слова.

Покончив с мясом, я отрезал себе еще ломоть.

– Вот этого зелюка ты убил нам на ужин из лука.

Жила кивнул.

– Сейчас я намерен вознести молитву. Захочет кто-то из вас присоединиться, буду рад. Предпочтете продолжить еду – как угодно: это, кроме вас лично и бога, не касается никого.

– Отец, – начал Шкура, – я…

Но я уже начертал над тарелкой символ сложения, склонил голову, прикрыл глаза и воззвал к Иносущему, божеству, почитаемому Шелком превыше всех прочих богов, моля его о помощи, о ниспослании мудрости в предстоящих действиях.

– Ну вот, теперь ты перескочил с маиса ко всем прочим штуковинам, имевшимся у вас с матушкой в Круговороте, – посетовал Копыто, стоило мне, открыв глаза, вернуться к еде.

– Ты же обещал рассказать, чего хотели эти пятеро, – в тот же миг подхватил Шкура.

Ты погрозила обоим пальцем, веля замолчать, а Шкуре ответила:

– Думаю, твой брат уже понял. С чем они приезжали, Жила?

Жила лишь отрицательно покачал головой.

– А почему он про твой лук вспомнил? – спросил его Копыто.

– Хотел сказать, что у них вещи получше были, – проворчал Жила. – Пулевые ружья там, иглострелы. Но пулевые ружья и у нас в поселении сейчас делают, а иглострел у отца есть до сих пор, сами видели. Он мне один раз подержать давал…

– А в скором времени – может, уже сегодня или завтра – подарю насовсем, – сказал я.

Жила, невольно вытаращив глаза, вновь покачал головой.

– Умели бы мы здесь делать такие штуки – могу поспорить, еды б у нас стало хоть завались, – со вздохом сказал Копыто.

– Эти новые пулевые ружья старым в подметки не годятся, – напомнил ему Жила, – но все равно для нас дороги чересчур, а конъюнкция-то уже на носу. Еще пара лет, и опять… хотя вы, мелюзга, последней наверняка не помните.

– Ингуми толпой заявились… людей перебили – страсть, – пробормотал Шкура.

– Было б у нас побольше иглострелов да новых пулевых ружей, глядишь, и отбились бы легче, – добавил Копыто.

– А наше-то пулевое ружье вот-вот совсем откажет, – вспомнила ты (почти уверен, что ты), дорогая моя Крапива.

После этого все разом умолкли. Мальчишки принялись есть, и я тоже сделал вид, будто ем с аппетитом, хотя менее голоден, чем в тот момент, не бывал сроду.

В молчании прошла минута и даже более.

– А почему ты-то? – наконец спросил Жила.

– Потому что я выстроил нашу мельницу. И потому что почти никто в Новом Вироне не знает патеру Шелка лучше, чем я.

Жила, покачав головой, вновь склонился к тарелке.

– А это-то тут при чем? – удивился Шкура.

– По-моему, дело ясное, – ответила ему ты, Крапива. – Позволь, Бивень? Думаю, я все поняла.

Полагаю, я ответил что-то вроде «конечно», а может, просто согласно кивнул.

– Нам, Шкура, требуются новые семена. Причем не просто новые семена, а чистые сорта, чтоб скрещивать их самим. Надо думать, чистые сорта можно как-нибудь получить из имеющегося зерна… возможно, кто-то уже и пробует, но дело это крайне долгое. До новой конъюнкции…

– Да мы, – как обычно, перебил тебя Жила, – даже игл сами делать не можем, а иглы – это же просто металлические штырьки! И от большей части пулевых ружей, у кого они есть, толку уже никакого: заряды-то кончились! Потому все насчет следующей конъюнкции и волнуются. По-моему, на этот раз мы еще отобьемся, как прежде, а дальше что? Новую с одними луками да копьями придется встречать. Кто-нибудь помереть до тех пор собирается? Вот и я тоже нет, – подытожил он, не дождавшись от нас ни слова.

– Оставив Круговорот Короткого Солнца и поднявшись на борт Круговорота, мы лишились целого яруса знаний, – пояснил я. – И за три, если книжники не напутали в счете, сотни лет не вернули себе ни крупицы, а теперь – тут Жила полностью прав – теряем еще ярус.

Старший из сыновей отвесил мне шутовской поклон.

– Будь дело в одном только оружии, это само по себе беда – серьезнее некуда, а у нас бед целая куча, просто до них разговор пока не дошел.

– Но ведь мы привезли с собой кое-какие знания, пусть они и невелики, – возразила ты. – В этот круговорот слетелось множество выходцев из других городов. Если собрать вместе все нам известное…

Я согласно кивнул (причем, кажется, вряд ли взглянул на нее, но сейчас, когда пишу эти строки, явственно вижу перед глазами ее лицо – чисто умытое, без тени улыбки).

– Да, скорее всего, ты права. Но, чтобы делиться друг с другом знаниями, нужны стекла, а у нас нет даже Окна для Великого Мантейона.

– Желтохвост говорит, старик Пролокутор пробует соорудить Священное Окно, – вставил Шкура.

– Ага, то-то и оно: пробует, – осклабился Жила.

– А если стекла нам не по зубам, – оставив его смешки без внимания, продолжил я, – то хотя бы крылья, как у летунов, или суда вроде тривигантского воздушного корабля.

Однако же, дорогая моя, я уже просидел над воссозданием нашего разговора за ужином по меньшей мере часа четыре – в точности как мы с тобой, воссоздавая беседы с Шелком для нашей общей книги. Труд этот пробуждает в памяти множество теплых, приятных воспоминаний о тех временах, но ты, несомненно, помнишь нашу беседу гораздо лучше, чем я, и без труда дополнишь упущенное сама, а мне пора спать.

* * *

Далее я на три дня лишился возможности сесть за продолжение этого сбивчивого, отрывочного повествования, начатого без помощи Крапивы. Полагаю, особой беды тут нет: моей писанины она все равно никогда не прочтет, а если прочтет, то со мной рядом, и, стало быть, эти подробности излишни… однако Крапива, как я уже говорил, может показать написанное мной кому-то еще. Разве жители нашего поселения не вправе узнать, что сталось с посланцем, отправленным ими за Шелком? Как, в чем он оплошал? Как ослеп Свин, и все прочее? Словом, если уж я продолжу сей труд, то продолжу с расчетом на то, что его прочтут посторонние, а может быть, даже начнут переписывать по цепочке, снова и снова, как вышло с нашей книгой – с той самой книгой, из-за которой я в итоге и оказался здесь.

Прежде всего следует объяснить, что наш дом и мельница находятся на острове Ящерицы. Остров Ящерицы наречен так, поскольку мы, взглянув на него с посадочной шлюпки, тут же заметили его сходство с сим пресмыкающимся, а вовсе не потому, что первым на нем (как полагают ныне) поселился некто по имени Ящерица. Такого человека среди нас нет и не было.

Форма головы Ящерицы в некоторой степени напоминает гроб, обе пары лап вытянуты в стороны, а скалистые пальцы растопырены во всю ширь. Песчаная стрелка, образующая хвост, уходит довольно далеко в море и изгибается к северу, защищая от непогоды бухту Хвоста, где мы храним бревна. Продольный гранитный гребень служит Ящерице спинным хребтом, а высочайшая из его вершин, та, что ближе к хвосту, называется Утесом. Там, на Утесе, обеспечивая нам прекрасный, мощный поток воды, берет начало ручей, вращающий колесо нашей мельницы. Наш дом выстроен в некотором отдалении от моря, однако фундамент мельницы уходит прямиком в бухту, чтоб легче было цеплять и втаскивать внутрь бревна.

Так-так, что же еще?

Голова Ящерицы обращена к северу. Наша мельница и дом – с наветренной стороны острова: выбор места за нас определил ручей. С подветренной стороны, в рыбацкой деревушке из шести домов, также называемой Ящерицей, живут ближайшие наши соседи. Новый Вирон, лежащий южнее, от нас довольно-таки далеко: в хорошую погоду – день хода под парусом.

В тот вечер я, неспешно прогуливаясь по прибрежной гальке, вспомнил весь остров таким, каким увидел его с посадочной шлюпки двадцать лет тому назад. Зеленая с черным ящерка, застывшая в неподвижности среди серебристо-синих волн… какой же крохотной, какой прекрасной казалась она с высоты! Тут-то меня и осенило, да с такой ясностью, что сердце едва не вырвалось из груди: если нам удастся построить воздушный корабль наподобие корабля генерала Сабы, я смогу снова увидеть остров точно таким же…

Увидеть и снова, пусть хоть на миг, вернуть себе молодость. Чего б я только ни отдал, лишь бы еще разок стать тем, прежним мальчишкой об руку с юной Крапивой!

Ладно. Пора приниматься за дела судебные. Надеюсь, вечером сумею продолжить.

* * *

Ну вот опять! Снова запутанный случай, притом, что каждое дело, представленное на мое рассмотрение, необходимо разбирать, исходя из обычаев и здравого смысла, совершенно не разбираясь в юридических ухищрениях и не имея под рукой хоть самого завалящего свода законов… хотя виронские законы здесь все равно не имеют никакой силы.

Итак, к чему я вел? Да, к отбытию, но прежде – к тому, как меня, возвращавшегося домой вдоль Хвоста, прыгая по плавучим бревнам с ловкостью и проворством, которым мне оставалось лишь позавидовать, догнал Жила. Подбежав ко мне, он шумно перевел дух и спросил, не раздумываю ли я до сих пор об отъезде. Я ответил, что об отъезде мне больше раздумывать незачем: пришло время думать, как ехать, что взять с собой и когда уезжать.

Жила осклабился и даже потер руки, будто лавочник в предвкушении выгоды.

– Я так и подумал! Лежал в постели, размышлял обо всем этом, и… знаешь же, как оно бывает? Вдруг понял: тут и гадать смысла нет. Ты уже все решил, просто стараешься, чтоб мы с мамой твой отъезд легче приняли. Хочешь, расскажу, как догадался?

– Известно как: видел, как я дал клятву. Вместе со всеми прочими.

Конечно, обещания для Жилы (возможностей убедиться в этом мне выпало множество) не значили практически ничего, но, полагаю, он понимал, насколько серьезно отношусь к единожды данному слову я сам.

– А что я книгу твою читал, знаешь?

Я ответил, что знаю, но только с его слов.

– Вы с мамой прилетели сюда только потому, что вам Шелк так велел. Но сам он-то не полетел никуда, а вы все равно полетели. А я вспомнил об этом и, как только вспомнил, понял: ты вправду собираешься уезжать.

– Это совсем не одно и то же.

– Ну да, конечно! Сюда вам пришлось лететь, потому что так захотелось какому-то богу – тому самому, главному в Круговороте Длинного Солнца. Теперь старому Пролокутору с этой ведьмой захотелось, чтоб вы его самого сюда привезли – ради этого все и затеяно, а вовсе не из-за маиса и даже не из-за иглострелов… а ты каким там был, таким же в точности и здесь остался, и мама тоже.

Я покачал головой.

– В первую очередь нам нужно разыскать Шелка и поставить его во главе Нового Вирона, если, конечно, он еще жив. Разумеется, маис и знания, необходимые для изготовления стекол, иглострелов и многих других вещей, тоже весьма важны, но это не основное. Ну а насчет того, чтоб привезти сюда Всевеликого Паса… о таком никто даже словом не упоминал. Упомянул бы, только на смех бы себя выставил. Заговори кто о возвращении назад с озером Лимна – и то серьезней восприняли бы…

Жила, по-прежнему скалясь от уха до уха, придвинулся так близко, что я почувствовал щекой его дыхание.

– Однако к этому все и идет. Шелк же стал частью вашего Паса, верно? Как та подружка Пасова предложила.

– Стал ли, нет ли, мне это неизвестно. И тебе также.

– Ну так он ведь ушел куда-то с тем человеком, с летуном, а вам с мамой за ними пойти не позволил. У вас в точности так и сказано.

Я только пожал плечами.

– Да, так у нас и написано, поскольку больше мы ничего не знали. И сейчас знаем об этом не больше, чем в то время, когда трудились над книгой.

– А он, по-твоему, отказался? Сам понимаешь, нет! Кто б отказался на его месте? Выходит, если вы сюда его привезете, будет у нас за главного как бы товарищ того всемогущего бога. Вот ты говоришь, бога назад привезти не получится… ну да, естественно, не получится. Но если этот Пас вправду бог, он сам сюда, или куда захочет, когда угодно может прийти!

На это я не сказал ничего.

– Молчишь? Вот видишь! Сам понимаешь: я прав. Шлюп заберешь? Если да, новый придется строить… хотя старый все равно маловат.

– Да, – ответил я.

– Ага! Значит, вправду уедешь, так я и знал. Что за завтраком сказать собираешься? «Поднимите руки»?..

Всего за миг до этого определенно решивший забрать шлюп, я тяжко вздохнул.

– Я намеревался спросить, как должен поступить, у каждого в отдельности, начиная со Шкуры и заканчивая вашей матерью. В надежде, что все вы к тому времени, поразмыслив, поймете: я должен, должен ехать, как обещал, и поеду, пусть даже крайне необходим здесь.

Отвернувшись, я вновь вздохнул, но уже с облегчением, и двинулся вдоль Хвоста к дому.

Жила бросился следом, будто дурно воспитанный пес.

– А вдруг она скажет: ты, мол, остаться должен?

– Не скажет. Надеюсь, такого не скажет никто. Но если кто-нибудь скажет, я заново объяснюсь с ним и постараюсь переубедить его. Да-да, «его», так как это наверняка окажется Шкура, или Копыто, или же ты, но не Крапива.

Озаренное звездами лицо Жилы засияло от удовольствия.

– А что, по-моему, здорово! Мама может у тетушки Хмель пожить, а мы с мелюзгой тут управимся.

– Ваша мать останется здесь, присматривать за хозяйством, включая и вас троих. Работать на мельнице и чинить что потребуется придется тебе. С закупками и торговлей она, полагаю, управится, главное – действуйте с умом.

Тут мне показалось, что сейчас он бурно запротестует, однако Жила смолчал.

– В устройстве мельницы и рабочем процессе ты разбираешься, – продолжил я, – или по меньшей мере имел кучу возможностей разобраться. Запасов отбеливателя из последней партии хватит на полгода, а то и больше, если зря не транжирить, а там уж, надеюсь, и я вернуться успею. Словом, расходуй бережно… да, и с продлением кредитов будь осторожен, а с отказами продлевать их – вдвойне. И главное, ни бревнышка не бери не глядя, ни лоскутка не пощупав, – благодушно (как ни далек был от благодушия) рассмеявшись, закончил я. – Мне эта наука обошлась недешево, а тебе – видишь? – достается задаром.

– Отец…

– Есть вопросы насчет мельницы или сортов нашей бумаги – задавай прямо сейчас. С утра не до них будет.

Повернув назад, к кончику Хвоста (именно там я и давал клятву), мы вскоре вышли туда, где и почва, и камень, и грубая хрусткая галька исчезали, уступая место раковинам да песку с темнеющим там и сям плавником, выброшенным на берег неугомонными волнами. Тут я, наконец, вынул из-за пояса иглострел и подал оружие Жиле, предупредив, что игл в нем всего пятьдесят три, а стало быть, тратить их понапрасну – непоправимая глупость.

Однако Жила отрицательно качнул головой.

– Отец, он же тебе самому пригодится в пути к этому самому… как его…

– Пахароку. Городок такой… поселение, только никто, похоже, не знает, где оно. Скорее всего, не у моря, хотя я надеюсь, что все-таки на побережье. Говорят, там сумели заново оснастить одну из посадочных шлюпок, чтоб долететь через бездну до нашего Круговорота, и предлагают Новому Вирону прислать кого-нибудь в пассажиры.

– Тебя.

– Я знаю Шелка лучше, чем кто бы то ни было… кроме майтеры Мрамор, – дабы не грешить против истины, уточнил я. – Вернее, Магнезии, как она зовется сейчас.

С этими словами я вновь протянул Жиле иглострел:

– Говорю же, оставь себе. Пригодится.

– Ну а майтера Мрамор к путешествиям, говорят, неспособна. Она ведь была ужасно старой уже в те дни, когда мы сюда прибыли, двадцать лет тому назад.

Тут я на пару секунд задумался, подыскивая подходящие доводы, но вовремя вспомнил, что мне его никакими доводами не переубедить, и сказал:

– Не возьмешь – прямо сейчас в море выкину.

Стоило мне занести руку над головой, будто бы с тем, чтоб исполнить угрозу, Жила, бросившись на меня, будто снежный кот, вцепился в иглострел мертвой хваткой.

Разжав пальцы, я поднялся и стряхнул с брюк налипший песок.

– Я его, когда при себе не носил, держал на мельнице. Место – надежнее не придумаешь: вы с братьями туда если и заходите, так только из-под палки. Не хочешь, чтобы Копыто со Шкурой до него добрались, прячь там же.

Жила нахмурился.

– Хорошо. Обязательно.

Еще я мог бы показать ему, как заряжать иглострел и стрелять, однако, наученный опытом, понимал, что любые попытки выучить его хоть чему-нибудь будут приняты в штыки. Вместо этого я просто сказал:

– Может быть, ты и прав. Может, он и пригодился бы мне в дороге. Однако в дороге он может и не пригодиться, а зная, что ты и твоя мать с братьями в безопасности, я хотя бы смогу оставить вас со спокойным сердцем. Кроме того, путешественника, вооруженного иглострелом, вполне могут убить именно ради оружия, как только кто-нибудь узнает о нем.

Жила глубокомысленно кивнул.

– До новой конъюнкции два года. Последнюю – и штормы, и приливные волны – ты, несомненно, помнишь. Держать бревна здесь, в бухте, станет смертельно опасно. Ну и конечно же эти… – Подыскать подходящее слово удалось не сразу. – Гости. Пришельцы. Чужие. Порой очень… убедительные. Достоверные.

Похоже, тут-то Жила и вспомнил конъюнкцию во всей ее красе.

– Не уезжай, отец!

– Надо. Ничего не попишешь, надо, и не только из-за торжественного обещания: первым из людей, нарушившим клятву, я бы не стал уж точно. И, ясное дело, не из-за Мозга с прочими: рискнут сцепиться со мной – им же придется куда хуже, чем нам… а потому, что я ведь с самим собой не уживусь потом, если не поеду. На мельнице вы с матерью вполне управитесь без меня, а вот таких шансов убедить Шелка присоединиться к нам нет больше ни у кого. Нынче за ужином мы все согласились, что здесь, на Синем, катимся к полной дикости – еще немного, и будем отбиваться от ингуми копьями да стрелами, с которыми сейчас охотимся. Возможно, ты уверен, что мы сумеем выжить и в дикости, и даже со временем вернуть утраченное. Несомненно…

Как же знакомо, привычно это упрямое покачивание головой!

– Вот и я в этом не уверен. До нас здесь уже жили люди, или какие-то существа, очень похожие на людей. Жили, цивилизацию создали – куда там нашей, однако кто-то их истребил. Если не ингуми, то кто?

– Я еще об одном с тобой поговорить хотел.

Пауза… возможно, Жиле потребовалось собраться с мыслями, а может, у него просто пересохло во рту.

– Ты хочешь привести сюда Паса… и всех богов из Круговорота Длинного Солнца.

– Ничего подобного, – возразил я.

Возражения Жила будто бы не услышал.

– Дело хорошее: боги ведь нам помочь могут, если захотят. Но ведь у них, у Прежнего народа, жившего здесь до нас, свои боги имелись. Они нам тоже могут помочь. На Большой земле место такое есть… если на Ревущую гору подняться, немного не доходя до границы леса. Я его отыскал чуть не год назад. Наверное, надо было и тебе о нем рассказать…

* * *

Вижу, я написал, что отказался уезжать с Ящерицы в компании пятерых гостей, как они предлагали, в силу трех разных причин. Во-первых, мне (как я уже рассказывал) хотелось проститься с родными и, по возможности, заручиться их общим согласием на мой отъезд. Крапива, разумеется, согласилась бы из любви ко мне, а Жила, в чем я твердо уверен, из неприязни, и с их помощью я надеялся убедить в необходимости отъезда близнецов.

Во-вторых, мне хотелось отправиться на поиски Пахароку в собственной лодке, а не в той, что предлагал отдать в мое полное распоряжение Мозг, как она ни будь хороша. Нет, я вовсе не намеревался принизить его предложение, как он, возможно, подумал: изрядно щедрый подарок, прими я его, вверг бы Мозга в серьезный убыток. Лодку эту, «Морскую лилию», он мне показывал, беседуя со мной в поселении, и, следует полагать, она, при большей остойчивости и вместительности, почти не уступит в быстроте хода моей.

– Я ведь, пока нас сюда не занесло, по воде не ходил сроду, – признался Мозг, – и по сей день в море выходил только дважды. Пришел бы ты ко мне в лавку или на рынок и сказал бы, что я когда-нибудь лодки для себя заказывать буду, я б подумал: не иначе, головой малый треснулся здорово. Я и Пророка Чистика, когда там с ним говорил, принял за чокнутого, и про любого, сказавшего, что мне однажды лодки потребуются, подумал бы то же самое. Этого, насчет Чистика, ты в свою книжку не вставил. Что я его посчитал ушибленным на всю голову. Однако ж я посчитал.

Я рассказал Мозгу, что в подземельях Чистика вправду угораздило расколоть череп.

– А я его часто на жертвоприношениях видел, – вздохнул Мозг, грузно опершись на увесистую резную трость. – В мантейоне старого патеры Щуки. Мы с супружницей туда время от времени заглядывали приличия ради, потому как он и его сибиллы у нас в постоянных покупателях числились. Была там такая майтера Роза, и молодая майтера Мята, только за покупками обычно майтеру Мрамор гоняли. А Балабан к ним не ходил вовсе, только жену посылал, но мясо они все равно у него покупали – ведь она ж, почитай, ни одной службы не пропускала. Теперь-то обоих уже нет в живых… а ты мантейон Щуки, я так понимаю, помнишь?

Разумеется, я его помнил и помню по сию пору. Простота крылокаменных стен и раскрашенное (причем здорово облупившееся) изваяние Владыки Паса останутся со мной до последнего дня жизни, неизменно слегка окрашенные детским изумлением при виде черного петуха, рвущегося из рук старика в черных ризах даже после того, как тот перерезал ему горло… казалось бы, петух уже мертв, но его крылья хлопают, хлопают так отчаянно, словно еще могли бы продолжить жизнь где-то в иных краях, если только сумеют окропить все вокруг кровью, прежде чем утратят последние силы.

Ну а моя птица улетела – улетела неизвестно куда. При мне остается лишь одинокое черное перо, порхающее над этим листом бумаги (который, насколько способен судить хоть я сам, хоть кто-либо из местных, вполне мог быть изготовлен на моей же собственной мельнице), кропя Синий круговорот чернилами, натворившими так много добра и так много бед. Кабы не наша книга, Мозг с остальными, бесспорно, выбрали бы кого-нибудь другого… однако наш труд, «Книга о Шелке», или же «Книга Длинного Солнца», как он зовется среди людей, разлетается по сему круговороту с быстротой, на какую мы с Крапивой не смели даже надеяться. Шелк…

«Шелк стал фигурой почти мифической», – начал я, склонившись к листу бумаги. Но правда-то в том, что он действительно стал фигурой мифической, без оговорок. Доходили до меня слухи и об алтарях, и о жертвоприношениях. И об адептах, в жизни его не видавших, однако несущих людям его учение. Да, если б не наша книга, Хари Мау и прочие наверняка выбрали бы кого-то другого, а то и вовсе не выбрали бы никого.

* * *

Боюсь, до сих пор я писал обо всем, что ни придет в голову. Далее постараюсь представить твоему вниманию повествование более связное, но для начала позволь объяснить, на какого читателя я рассчитываю и надеюсь.

Прежде всего, это, конечно, Крапива, моя жена. Я полюбил ее еще мальчишкой и на всю жизнь.

Во-вторых, сыновья, Копыто и Шкура. Жила – тот, надо думать, буде все это когда-нибудь попадется ему на глаза, забросит чтение сразу же, как только поймет, кто автор, а после, если не изменился за минувшее время самым коренным образом, сожжет мой труд. Горящая «Книга Бивня» наверняка должна породить немало едкого дыма, однако, если ей и суждено сгореть, я запаха гари до сих пор не чую. Как бы там ни было, Жила сейчас на Зеленом, а значит, моя книга вряд ли попадется ему на глаза. (Многие годы опасавшийся, что он покусится на мою жизнь, в итоге я сам готов был покончить с ним, так что пусть, пусть жжет мою книгу, если угодно.)

В-третьих, наши потомки – сыновья и дочери сыновей и их дети. Если с моих времен сменилась дюжина поколений, не сомневайся, ты тоже из них: спустя дюжину поколений иначе быть просто не может.

* * *

Как же нелегко тронуть дух этих людей, хоть я и сомневаюсь, что они чем-то хуже других! Вот два крестьянина поспорили из-за полоски земли. Я выехал туда с ними, взглянул на нее. Как обнаружилось, земля эта не годна ни на что, кроме рубки дров, и то – много ли там нарубишь? Каждый утверждает, будто застолбил ее сразу же после высадки, и прав его никто даже не думал оспаривать вплоть до последнего времени: споры начались лишь два-три месяца тому назад. Я велел каждому сообщить мне, какую цену он запросил бы с другого, сдавая ему эту полоску в аренду на десять лет, затем присудил землю тому, чьи притязания оказались скромнее, и велел ему сейчас же, не сходя с места, отдать ее за указанную цену в аренду другому. Поскольку наниматель запрашивал в два с лишним раза больше, сделка для него выходила очень и очень выгодной, о чем я ему и сообщил, но он со мной, кажется, не согласился.

Однако все это – в лучшем случае полумеры. С землевладением у нас положение вообще крайне запутано, если не хуже того. Тут требуются реформы, разумная система, насколько возможно защищенная от злоупотреблений.

Ее созданием мне и предстоит заняться. Общие принципы таковы: долгое время никем не оспариваемое право собственности достаточно всего-навсего закрепить на бумаге, но невозделанные и незастроенные угодья отходят в собственность поселения. Итак, начнем.

О нашей беседе за ужином я уже рассказал куда больше, чем следовало. Более не скажу о ней ничего, хотя, стоит только, прикрыв глаза, откинуться на спинку кресла, ноздри словно бы снова щекочет аромат ржаных булочек только что из печи, взгляд радует окрасивший темным золотом дно глиняной миски мед, а на языке сам собой возникает привкус минувшего лета, заботливо сохраненный вином. Тем вечером я резал мясо и ужинал, как ужинал многие годы, но если б знал то, что знаю сейчас… если б позволил собственному воображению перенести меня на несколько дней вперед – прижал бы жену к себе и не разжимал объятий, пока не придет час отправиться в путь.

Надеюсь, к этому времени она нашла себе нового мужа, достойного, доброго человека. Женщиной Крапива всегда была разумной, рассудительной (именно так, помнится, отзывался тот самый ингум, Его Высокомудрие, о Молибден). Желаю им обоим счастья, а ему в особенности пожелаю ужиться с Копытом и Шкурой удачнее, чем я с Жилой.

Впрочем, на борту посадочной шлюпки, а впоследствии на Зеленом, он стал моей правой рукой, а еще бросил мне свой нож… хотя об этом я, вижу, еще не писал.

Перед отъездом он, как я и предсказывал за ужином, принялся умолять меня простить его и не уезжать. Уверен, мое решение отбыть той же ночью, пока Крапива с близнецами спят, изрядно потрясло его, да и меня самого, честно признаться, тоже: вообще-то покинуть Ящерицу я собирался только поутру.

Рассказывал ли я, насколько Жила похож на меня? Вероятнее всего, нет. Сходство просто-таки демоническое. Близнецы – большеглазые, с чересчур правильными чертами лиц – по-моему, весьма походят на мать Крапивы, тогда как сама Крапива больше похожа на отца. Жила же выглядит совершенно как я в те времена, когда мы, покинув Большую землю, строили мельницу. Жили мы тогда в шатре на берегу, а он был всего-навсего крикливым карапузом, едва выучившимся ходить, однако в определенной степени уже отнял у меня Крапиву. Что до близнецов, те еще не родились: о них мы пока даже не помышляли.

Уплыл я той же ночью, не то чтобы по завершении разговора с Жилой – скорее, устав от его болтовни. С собой не взял почти ничего, так как уже тогда отнюдь не рассчитывал, что в покинутом Круговороте меня примут с распростертыми объятиями или хотя бы снабдят каким-нибудь транспортом. Знай я, сколь долго не смогу коснуться ногой земли круговорота, где был рожден, наверное, взял бы побольше вещей… впрочем, все они все равно достались бы грабителям. Из Пахароку мне, кроме пары ножей, не удалось прихватить почти ничего, а с Зеленого – ничего вообще, даже колечка Взморник.

Что взял я с собой? Две смены одежды и теплое одеяло.

И экземпляр нашей книги: ее я собирался перечитать, коротая штили и тому подобное… нет, не затем, чтоб освежить в памяти описанные нами события – скорее уж, чтобы мягко, исподволь направить память в сторону наших с Шелком бесед, а также разговоров о нем с Крапивой, Моли и прочими. Тут ты, читатель, пожалуй, мне не поверишь, но, по-моему, из изложенного нами с Крапивой в книге я не забыл и никогда не забуду ничего.

Да, еще три кипы нашей лучшей белой бумаги – на продажу, и кое-какие другие ценности, которые я надеялся обменять на провизию.

Собираясь в дорогу, я не на шутку опасался, что Жила перебудит всех остальных – особенно Крапиву и что при виде нее мне не хватит решимости отправиться в путь. Нет, будить мать с братьями Жила не стал, но, провожая меня, вышел на наш плавучий причальчик и, к немалому моему удивлению, помахал мне рукой, а после, когда разделившее нас расстояние, казалось бы, уже не позволяло бросить что-либо без промаха, швырнул в меня чем-то, просвистевшим над ухом в полукубите от моей головы и со стуком упавшим в лодку.

Это меня тоже здорово удивило, однако с него вполне сталось бы как-либо навредить мне, пока я беззащитен, и вскоре меня осенило: да ведь он вполне мог бы выхватить из-за пояса мой иглострел и покончить со мной навсегда! Нет, Жила желал лишь моего унижения: как бы ему ни хотелось убить меня, выстрелить он не посмел. Камень либо ракушка (так рассудил я поначалу) подходил для его намерений куда лучше.

Обогнув Хвост и получив возможность, ничем не рискуя, закрепить паруса, я принялся шарить в плещущейся на дне лодки воде – интересно ведь, чем он таким в меня запустил, и отыскал там его охотничий нож, самую ценную для Жилы вещь после лука, в им же собственноручно сшитых ножнах черепашьей кожи. Уверен, сам он полагал, что, по крайней мере, сквитал счет: известно, долг перед тем, кого ненавидишь, – самый обременительный из долгов.

Описывать во всех подробностях переход вдоль побережья до Нового Вирона, по-моему, ни к чему. Вообще-то выходить в море в такое время – чистой воды безрассудство, но для меня все завершилось благополучно. До ростени я, зарифив паруса, подремывал у руля (чтоб закрепить в нужном положении румпель да лечь спать, мне еще не хватало уверенности, хотя после я поступал так чуть ли не каждый день), однако время от времени раздумывал, не убрать ли оба паруса и не поспать ли два-три часа как следует. В основном я любовался звездами, как на Хвосте, пока меня не разыскал там Жила. Среди звезд Круговорот Длинного Солнца, где родились мы с Крапивой, казался крохотной тусклой искоркой, если был виден вообще. К этой-то искорке меня (как мне тогда представлялось) и должна была доставить из Пахароку каким-то образом починенная, возвращенная к жизни посадочная шлюпка, но в голову снова и снова лезли иные мысли: насколько охотнее я бы добрался до нее под парусом! Незадолго до ростени Круговорот Длинного Солнца коснется морских волн на юго-западе, так отчего бы не пойти прямо туда? Невероятно привлекательная, к тому времени, как меня всерьез сморил сон, эта идея уже казалась практически осуществимой.

Как-то раз в глубине промелькнула чудовищная фосфоресцирующая тварь вчетверо, если не впятеро больше моего шлюпа: в море ведь, как всем известно, такие рыбины есть – проглотят громадину, что проглотила злосчастную подругу Шелка, Мамелхву, и не поморщатся. Однако, хотя гибель лодок, не вернувшихся с моря, и принято списывать на них, по-моему, истинные бедокуры почти в каждом случае – погода да беззаботность, пусть даже громадные рыбы тоже вполне способны утопить (и, случается, топят) лодки намного больше моего старого шлюпа.

Миг – и ночь обернулась днем.

По крайней мере, мне показалось именно так. В какой-то момент я уснул, навалившись на румпель, и спал, пока луч нашего Короткого Солнца не ударил изо всей силы прямо в лицо.

В одном из рундуков хранились бутылки с пресной водой, для сладости слегка, самую малость разбавленной вином, а позади мачты, ближе к корме, стоял ящик с песком для разведения огня. Наживив на удочку кусочек вяленой рыбы, я принялся вылавливать себе завтрак, превратившийся к тому времени, как был изловлен, в обед. Не висел бы на поясе охотничий нож Жилы, пришлось бы разделывать и потрошить добычу стареньким, сточенным карманным ножом, вместе со мной прилетевшим на Синий из Старого Вирона. Орудуя ножом Жилы, я вдруг подумал, что тот вполне может спросить, пригодился ли мне хоть раз его подарок, и мне захотелось ответить: да, еще как (подобные жесты, несмотря на всю их бесплодность, давно вошли у меня в привычку). А нож, выкованный здесь, на Синем, кузнецом по имени Воркушка из цельного куска стали, которого хватило и на клинок, и на кургузую гарду, и на рукоять, был хорош, спору нет. Помню, отметив его остроту, я сообразил, что округлое увесистое навершие годится для удара ничуть не хуже, чем клинок – для рубки. Сейчас у меня имеется азот Гиацинт (хранящийся в надежном тайнике под замком), но я бы, пожалуй, предпочел получить обратно нож Жилы, кабы тот согласился расстаться с ним во второй раз.

Здесь, в окруженном со всех сторон сушей Гаоне, людям наверняка показалось бы крайне странным, что мы, выходцы из города, где о морях, можно сказать, слыхом не слыхивали, выбрали место под новое поселение на побережье. Однако Вирон – изначально город приозерный, причем это озеро Лимна ушло от Вирона, а не Вирон от озера. Приземляясь здесь, мы посчитали естественным направить шлюпку к берегу нашей бухты, так как решили, что вся эта вода внизу годится для питья и, разумеется, для полива. Ясное дело, тут нас постигло разочарование, но море обеспечивает нас пищей вполне – по-моему, такого изобилия не обеспечит ни одно, даже самое большое озеро – однако и это еще не самое важное. Позволяющее передвигаться самим и перевозить товары с легкостью и быстротой, недоступной ни повозкам, ни вьючным мулам, море стало для нас лучше лучших дорог. Конечно, холодная чистая река Нади для Гаона – сущее благословение, но моря Новый Вирон, по-моему, не променял бы на нее ни за что.

Когда мы с Крапивой, без особых успехов попробовав жить крестьянским трудом, решили построить мельницу, нам сразу же сделалось очевидно: место нужно подыскивать там, куда можно гнать бревна по воде. В поисках такового мы истоптали все окрестные берега, и наконец я сообразил, что места, удобного для сплава бревен по морю, продолжая поиски с суши, сколько ни ищи, не найти. Тогда-то я и построил нашу первую лодку вроде заостренного на конце ящика со смехотворно коротенькой мачтой и обыкновением исподволь отклоняться от курса в подветренную сторону, по сути, весьма забавным, однако изрядно мешающим в серьезном деле. Наконец Тамаринд, жена рыботорговца, благодаря роду занятий кое-что знавшего о рыбаках и их лодках, показала мне, как оснастить лодку шверцем, который при необходимости можно опускать за борт и поднимать, подходя к мелководью. После этого да с новой мачтой, повыше, чуть дальше выдвинутой вперед, наш плавучий ящик не один год служил нам верой и правдой.

С его борта мы впервые сошли на берег Ящерицы. Рыбацкая деревушка (если четыре весьма скромных домика можно считать деревушкой) на острове, в глубине Восточной бухты – то есть далеко не в самой лучшей, на наш взгляд, части острова, – имелась уже тогда. Заручившись поддержкой Пролокутора, мы застолбили за собой Утес и все земли к западу от Утеса – благо на эти земли больше никто не зарился. Почва здесь скудна, сплошной песок (разве что участок под огород мы облагородили кухонными отбросами), зато рядом Утес с ручьем, снабжающим нас питьевой водой и вращающим мельничное колесо, а еще бухта Хвоста, окруженная Хвостом наполовину, если не больше: сюда лесорубы пригоняют для нас бревна в нужном количестве.

Пишу и словно бы вижу все это воочию… По-моему, я вполне мог бы нарисовать здесь неплохую карту, изобразив, где расположен наш дом, а где мельница, вычертив и Утес, и Западную Лапу, и все остальное, но что толку в подобной карте? Пусть даже предельно точная, домой она меня не вернет.

Одним словом, западная часть острова Ящерицы подошла нам как нельзя лучше: места для окорки и измельчения бревен, вытаскиваемых на берег лебедкой, – хоть отбавляй, вот только житье в глуши, вдалеке от людей, довольно опасно… Впрочем, не стоит забывать, что близнецы подросли: от рождения до двадцати каждый год сойдет за целую вечность.

* * *

Вскоре после того как я покончил с пойманной рыбой, поднявшееся солнце засияло точно над головой. Полностью привыкнуть к солнцу, движущемуся по небу от горизонта до горизонта, мне так и не удалось. Среди нас принято называть покинутое солнце Длинным, а новое, под которым мы поселились, Коротким, но мне кажется, что разница в форме не так уж и велика, а вот разница между движением одного из них и неподвижностью другого неизмерима. Дома, на родине, часть солнца прямо над головой всегда казалась ярчайшей, а к западу и к востоку его яркость будто слабела – чем дальше смотришь, тем оно становилось тусклей. В полуденный час здешнее солнце не слишком-то отличается с виду, но неподвижность Длинного Солнца словно бы извещает всех нас о бессмертии человеческого духа. Это Короткое Солнце (на редкость меткое название!) каждый день напоминает о мимолетности всего, что видит, наглядно изображая течение человеческой жизни, вначале прекрасной, взрастающей, набирающей силу, так что невольно веришь, будто она и продолжится, как началась, но, увы, достигая пика, ее сила неуклонно идет на убыль.

Много ли проку в возвышении и владычестве солнца, если весь его жар не в силах предотвратить неизбежное угасание? Здешние авгуры (уж какие есть) разглагольствуют о бессмертном духе в каждом человеческом существе по сию пору, но… учения менее убедительного, по-моему, не придумаешь. Подобно кое-каким семенам с посадочных шлюпок, она, взращенная под иным солнцем, едва дает всходы при свете местного – вот что проповедую я наряду с прочим, убеждая в этом прежде всего самого себя.

Уезжая из дома, я, в расчете, или, по крайней мере, в надежде, что западный ветер не подведет, был твердо уверен, что около полудня пришвартуюсь к пристани Нового Вирона. Однако в разгаре утра ветер начал слабеть, а пока я мыл вилку с небольшой тарелкой из красной глины, стих вовсе. Тогда я, улегшись в теньке под фордеком, уснул.

Поспать до пробуждения мне, кажется, удалось не больше двух часов. Тень грота слегка увеличилась и сдвинулась чуть в сторону, а в остальном все оставалось по-прежнему. За полминуты медлительная маслянистая волна приподняла шлюп от силы на ширину ладони, а еще полминуты шлюп опускался книзу. На полпути к горизонту над волнами, высматривая рыбу, кружила одна из морских птиц с длинной змеиной шеей, созданий, способных воспарить почти к самым звездам, обычно не поднимающимся выше ослиных ушей.

Вот тут-то, лишь после того, как я вправду поспал, на меня и навалилась вся тяжесть принятого решения. Самопровозглашенные (можете не сомневаться) власти поселения, приехавшие говорить с нами, свято верили (либо делали вид, будто верят), что моя разлука с семьей, с домом и мельницей, построенной нами с Крапивой своими руками, – дело всего-навсего временное, вроде поездки в Трехречье. Что я без труда разыщу Пахароку, взойду на борт посадочной шлюпки в точности так же, как перед полетом сюда, навещу Круговорот Длинного Солнца, где (опять-таки, без труда) найду Шелка, в два счета уговорю его лететь со мной, попутно раздобуду образчики культур маиса и прочие семена, вызнаю все возможное насчет изготовления того и сего либо, еще того лучше, подыщу знающего человека, согласного отправиться с нами, и благополучно вернусь домой. Послушать их, на все это, при малой толике везения, должно было уйти от силы месяца два-три… но в тот день, на борту шлюпа, я понял, что с тем же успехом мог вызваться своим ходом, размахивая руками, как крыльями, долететь до Зеленого и истребить, извести всех тамошних ингуми под корень. Одно оказалось бы нисколько не легче другого.

Конечно, оценить в полной мере чудовищность клятвы, столь легкомысленно данной на кончике Хвоста, я еще не успел и оценю ее только после того, как поплыву в одиночку (вернее, вдвоем с Малышом) вдоль побережья к северу, но… Кабы я смог сию минуту добраться до Нового Вирона – пошел бы к Мозгу и прочим, заявил бы, что передумал, вернулся бы к шлюпу и немедля отправился обратно на Ящерицу. Однако возможности бросить взятое на себя дело у меня не имелось, как и возможности его продолжить. Слева от меня замерли в неподвижности рифы и скалы Большой земли. Горизонт справа, качнувшись вниз, скрылся из виду за бортом. Ничто вокруг не двигалось – лишь белая птица кружила вдали так печально, неторопливо, так утомленно, что при виде двух пар поднимавшихся кверху и опускавшихся крыльев мне всякий раз казалось, будто она вот-вот рухнет в море, да Короткое Солнце ползло, кралось к пустынному горизонту с той же неотвратимостью, с какой всякий из нас, людей, шаг за шажком крадется к своей могиле.

Читать фрагменты других книг