18 марта. Ванкувер и остров Ванкувер, Канада
Леон Эневек замер.
Давай же, мысленно подбодрил он. Порадуй нас.
Уже в шестой раз белуха подплывала к зеркалу. Небольшая группа журналистов и студентов, собравшихся в подводном зале ванкуверского аквариума, застыла в благоговейной тишине. Сквозь гигантские стекла они могли видеть все, что происходило в воде. Косые лучи солнца плясали на стенах и на полу. Зал наблюдений не освещался, и непрерывная игра света и теней на поверхности воды волшебно озаряла лица стоящих.
Эневек пометил белуху безвредными чернилами. Цветной круг украсил ее нижнюю челюсть. Место было выбрано так, что кит мог увидеть этот круг только в зеркале. В стеклянные стенки бассейна были вмонтированы два зеркала, и к одному из них белуха целенаправленно устремилась. Белое тело слегка развернулось в движении, будто она хотела показать зрителям свой маркированный подбородок. Потом она остановилась перед стеклянной стеной и немного опустилась, пока не достигла уровня зеркала. Замерла, встала вертикально, двинула головой в одну, потом в другую сторону, явно пытаясь узнать, из какой позиции круг виден лучше всего.
В эти секунды белуха жутким образом напоминала человека. В отличие от дельфинов, белухи способны менять выражение лица. Казалось, что кит улыбается своему отражению. Многое из того, что люди охотно приписывают дельфинам и белухам, является результатом этой якобы улыбки. Поднятые вверх уголки рта и в самом деле служат для коммуникации. Но с таким же успехом белухи могут и опустить уголки рта, не выражая при этом плохого настроения. Они способны даже вытягивать губы трубочкой, будто насвистывая.
В следующий момент белуха потеряла интерес к своему отражению. Она элегантно поднялась и отдалилась от стенки аквариума.
– Вот и все, – тихо сказал Эневек.
– И что это значит? – разочарованно спросила одна журналистка.
– Она знает, кто она. Идемте наверх.
Они поднялись из подводного зала на солнечный свет. Под рябью волн скользили тела обеих белух. Эневек сознательно не объяснял ход эксперимента заранее. Он дал участникам высказать свои впечатления, чтобы быть уверенным, что он ничего не приписал от себя в поведение кита.
Все его наблюдения подтвердились.
– Поздравляю, – сказал он наконец. – Вы только что стали очевидцами эксперимента, который в исследовании поведения известен как «самоузнавание в зеркале». Все ли доверяют увиденному?
Студенты доверяли, журналисты меньше.
– Ничего, – сказал Эневек. – Я дам вам короткий комментарий. «Самоузнавание в зеркале» датируется семидесятыми годами. Тесты десятилетиями проводились на приматах. Не знаю, говорит ли вам что-нибудь имя Гордон Гэллап… – Около половины зрителей кивнули, остальные помотали головой. – Ну, Гэллап – психолог из университета штата Нью-Йорк. Однажды он пришел к одной безумной идее: он ставил различные виды обезьян перед зеркалом. Большинство игнорировали свое отражение, другие пытались схватить его, думая, что это чужак. Некоторые шимпанзе узнали себя в зеркале и стали разглядывать. Это было примечательно, потому что большинство животных не осознают самих себя. Они не могут воспринимать себя как самостоятельных индивидов, которые отличаются от сородичей.
Эневек рассказал, как Гэллап маркировал лоб обезьян краской и затем ставил животных перед зеркалом. Шимпанзе быстро понимали, кого они видят в зеркале. Они разглядывали маркировку, ощупывали место пальцами и затем нюхали их. Гэллап провел эксперимент с другими обезьянами, попугаями и слонами. И выдержали тест только шимпанзе и орангутанги, из чего Гэллап вывел, что они обладают самовосприятием и некоторым самосознанием.
– Однако Гэллап пошел еще дальше, – продолжал Эневек. – Он долгое время придерживался мнения, что животные не в состоянии вообразить душу других видов. Но зеркальный тест изменил его взгляды. Сегодня он не только верит в то, что некоторые животные осознают себя, но и в то, что они способны войти в положение другого. Шимпанзе и орангутанги приписывают другим индивидам намерения и испытывают сострадание. Они могут по собственному психическому состоянию делать заключения о состоянии других. Таков тезис Гэллапа, и он находит много сторонников.
Он смолк. Ему было ясно, что журналистов придется окорачивать. Чтобы не прочитать потом в газетах, будто белухи – лучшие психиатры, что у дельфинов есть свой клуб спасения утопающих, а шимпанзе основали свое шахматное объединение.
– Характерно, – продолжал он, – что до девяностых годов зеркальному тесту подвергали почти исключительно сухопутных животных. При этом уже вовсю говорили о разуме китов и дельфинов, однако доказательства не очень интересовали промысловиков. Обезьянье мясо употребляет лишь малая часть населения. А охоту на китов и дельфинов тяжело сочетать с разумом и самосознанием преследуемых. Поэтому многие были не особенно воодушевлены, когда мы несколько лет назад начали проводить зеркальный тест с афалинами. Мы обшивали бассейн частично отражающими стеклами, частично настоящими зеркалами. Затем маркировали афалин черным фломастером. Было удивительно, что наши испытуемые обыскивали стены до тех пор, пока не находили зеркало. Им было ясно, что маркировку можно видеть тем отчетливее, чем лучше отражающая поверхность. Но мы пошли еще дальше, помечая животных поочередно то краской, то просто водой, поскольку могло быть, что афалины реагируют на тактильное раздражение. Но оказалось, что они дольше задерживались перед зеркалом, когда маркировка была видимой.
– Получали ли афалины поощрение? – спросил один из студентов.
– Нет, и мы не тренировали их для теста. Мы даже маркировали разные части тела, чтобы исключить эффект обучения или привыкания. А несколько недель назад мы провели тот же тест с белухой. Мы маркировали кита шесть раз, дважды фломастером-плацебо. Вы сами видели, что было. Всякий раз она подплывала к зеркалу и искала символ. Дважды она не находила его и преждевременно прерывала осмотр. По моему мнению, мы имеем доказательство, что белухи обладают такой же степенью самоузнавания, как и шимпанзе. Киты и люди в этом пункте сходны более, чем считалось до сих пор.
Одна студентка подняла руку.
– Вы хотите сказать… Результаты свидетельствуют, что дельфины и белухи обладают сознанием и духом, правильно?
– Это так.
– На чем это может быть основано?
Эневек растерялся.
– Разве вы не были только что внизу?
– Была. Я видела, что животное регистрировало зеркальное отражение. То есть, оно знает: это я. Но разве из этого неизбежно следует самосознание?
– Вы только что сами ответили на вопрос. Оно знает: это я. Оно обладает сознанием своего Я.
– Мне так не кажется, – она выступила на шаг ближе. Эневек оглядел ее, нахмурив брови. У нее были рыжие волосы, острый носик и слегка увеличенные передние зубы. – Ваш опыт подтверждает у них сознание телесной идентичности. Но это еще не значит, что животное обладает сознанием перманентной идентичности и выводит из этого для себя правила обращения с другими живыми существами.
– Этого я и не говорил.
– Говорили. Вы привели тезис Гэллапа, что некоторые животные по самим себе могут судить о других.
– Обезьяны.
– Что, кстати сказать, оспаривается. По крайней мере, вы не сделали никаких ограничений, когда говорили затем об афалинах и белухах. Или я что-то не так поняла?
– В этом случае и не нужно ничего ограничивать, – досадливо ответил Эневек. – Что животные узнают себя, доказано.
– Некоторые испытания дают основания предполагать это, да.
– К чему вы клоните?
Она пожала плечами и глянула на него круглыми глазами.
– Ну, разве это не очевидно? Вы можете видеть, как ведет себя белуха. Но откуда вам знать, что она думает? Я знакома с работой Гэллапа. Он думает, что доказал, будто животное способно войти в положение другого. Это предполагает, что животные думают и чувствуют, как мы. То, что вы нам сегодня продемонстрировали, есть попытка их очеловечивания.
Эневек лишился дара речи. Она хочет побить его его же собственным аргументом.
– У вас действительно такое впечатление?
– Вы сказали, что киты, возможно, похожи на нас больше, чем мы думали раньше.
– Почему вы так невнимательно слушали, мисс…
– Делавэр. Алиса Делавэр.
– Мисс Делавэр, – Эневек подобрался. – Я сказал, что киты и люди больше похожи друг на друга, чем мы думали.
– В чем же различие?
– В точке зрения. Дело не в том, чтобы выставить человека образцом, а в принципиальном родстве…
– Но я не думаю, что самосознание животного сравнимо с человеческим. Начать с того, что человек имеет перманентное сознание Я, благодаря которому он…
– Неверно, – перебил ее Эневек. – Люди тоже развивают постоянное сознание о себе самом только при определенных условиях. Это доказано. В возрасте от 18 до 24 месяцев маленькие дети начинают узнавать свое отражение в зеркале. До того они неспособны рефлектировать о своем Я-бытии. Они осознают состояние своего духа меньше, чем этот кит, которого мы только что видели. И перестаньте постоянно ссылаться на Гэллапа. Мы здесь стараемся понять животных. А вы что стараетесь?
– Я только хотела…
– Вы хотели? Знаете, как подействовало бы на белуху, если бы в зеркало смотрели вы? Например, вы краситесь – что бы это значило для кита? Он бы сделал вывод, что вы можете идентифицировать персону в зеркале. Все остальное показалось бы ему идиотизмом. В зависимости от того, каков ваш вкус в одежде и косметике, он бы даже мог усомниться, что вы узнаете свое отражение. Он бы поставил под вопрос ваше духовное состояние.
Алиса Делавэр покраснела. Она хотела ответить, но Эневек не дал ей заговорить.
– Разумеется, эти тесты – лишь начало, – сказал он. – Те, кто серьезно изучает китов и дельфинов, не собираются оживлять мифы об их дружеских пирушках с человеком. Вероятнее всего, ни киты, ни дельфины не питают особого интереса к человеку именно потому, что они существуют в другом жизненном пространстве, имеют другие потребности и прошли другой эволюционный путь, чем мы. Но если наша работа будет способствовать тому, что люди станут уважительнее относиться к этим животным, то это стоит любых усилий.
Он ответил еще на несколько вопросов – как можно короче. Алиса Делавэр со смущенной миной держалась на заднем плане. Наконец Эневек попрощался с группой и подождал, пока все разойдутся. Потом обсудил со своей исследовательской командой ближайшие планы и направления работы. Оставшись наконец один, он подошел к краю бассейна, глубоко вздохнул и расслабился.
Он скорее мирился с публичной работой, чем любил ее. Но она была неизбежной. Его карьера продвигалась планомерно. Слава новатора исследований разума бежала впереди него. Так что придется и впредь сталкиваться с такими, как Алиса Делавэр, начетчиками, за горой прочитанных книг не видевшими ни одного литра морской воды.
Он сел на корточки и опустил пальцы в воду. Было раннее утро. Тесты и научные эксперименты они проводили до открытия аквариума или после его закрытия.
Что сказала эта студентка? Будто он пытается очеловечивать животных?
Упрек больно задел его. Эневек старался заниматься наукой трезво. Все его жизнеотношение было предельно трезвым. Он не пил, не ходил на вечеринки и не лез на первый план, чтобы разбрасываться спекулятивными тезисами. Он не верил в Бога и не принимал никакой другой формы религиозно выраженного поведения. Эзотерика была чужда ему в любом виде. Он избегал переносить на животных человеческие оценочные представления. Дельфины в первую очередь становились жертвой романтических представлений, не менее опасных, чем ненависть и превосходство: якобы они оказываются лучше людей и людям следует брать с них пример. Тот же шовинизм, который выражался в беспримерной жестокости, приводил и к безудержному обожествлению дельфинов. То их забивали насмерть, то вусмерть залюбливали.
И как раз с позиций его собственной точки зрения эта мисс Делавэр с заячьими зубами его же и упрекнула.
К нему подплыла маркированная белуха. Это была самка четырехметровой длины. Она высунула голову из воды и дала себя приласкать, тихо посвистывая. Эневек спросил себя, разделяет ли белуха какие-нибудь человеческие чувства и может ли их испытывать. Фактически этому не было никаких доказательств. Так что Алиса Делавэр была права.
Но так же мало было доказательств обратного.
Белуха пощебетала и скрылась под водой. На Эневека упала чья-то тень. Он повернул голову и увидел рядом с собой расшитые ковбойские сапоги.
О нет, подумал он. Только этого ему не хватало!
– Ну, Леон, – сказал мужчина, подошедший к краю бассейна, – кого мучаем на сей раз?
Эневек выпрямился и оглядел подошедшего. Джек Грейвольф имел такой вид, будто сошел с экрана какого-нибудь вестерна. Его богатырская мускулистая фигура была упакована в лоснящийся кожаный костюм. Индейские украшения болтались на широкой, как шкаф, груди. Из-под шляпы с перьями на плечи и на спину падали черные шелковистые волосы. Это было единственное, за чем Джек Грейвольф ухаживал, все остальное в его облике наводило на мысль, что он неделями скачет по прерии, не видя ни воды, ни мыла. Эневек взглянул в его усмехающееся загорелое лицо и сдержанно улыбнулся в ответ.
– Кто тебя впустил сюда, Джек? Не иначе Великий Маниту?
Грейвольф расплылся в улыбке.
– Спецразрешение, – сказал он.
– Да? И давно?
– С тех пор, как поступило папское распоряжение дать вам по рукам. Успокойся, Леон, я вошел вместе со всеми, уже пять минут, как аквариум открыли.
Эневек растерянно глянул на часы. Грейвольф был прав. Он просто забыл со своими белухами про время.
– Надеюсь, это случайная встреча, – сказал он.
– Не совсем.
– Значит, ты пришел ко мне? – Эневек медленно двинулся прочь, и Грейвольф последовал за ним. По аквариуму прогуливались первые посетители. – Чем могу служить?
– Ты сам знаешь, чем можешь служить.
– Старая песня?
– Присоединяйся к нам.
– Забудь об этом.
– Давай, Леон, ведь ты же наш. Тебе ли обслуживать кучу придурков, которые приезжают специально, чтобы пофотографировать китов.
– Не это главное.
– Люди тебя слушают. Если ты официально выступишь против наблюдения китов, дискуссия приобретет совсем иной вес. Ты бы нам очень пригодился.
Эневек остановился и испытующе посмотрел в глаза Грейвольфа.
– Еще бы. Я бы вам пригодился. Но я сам выбираю, с кем мне по пути.
– Вот с этими! – Грейвольф кивнул в сторону бассейна с белухами. – Да меня тошнит, когда я вижу тебя здесь, с пленными! Вы их поймали и мучаете, ведь это для них все равно что убийство в рассрочку.
– Ты что, вегетарианец?
– Чего-чего? – Грейвольф растерянно моргал.
– И еще ответь мне, с кого ты стянул шкуру для своей куртки?
Он зашагал дальше. Грейвольф какое-то время озадаченно стоял, потом догнал Эневека.
– Это же разные вещи. Индейцы всегда жили в согласии с природой. Из шкур животных они…
– Избавь меня от своих поучений.
– Но это так.
– Хочешь, я скажу, в чем твоя проблема, Джек? Точнее, две проблемы. Первая – ты рядишься в шкуру защитника природы, хотя на самом деле ведешь войну за индейцев, которые давно уже устроили свои дела и без тебя. Вторая проблема – ты ненастоящий индеец.
Грейвольф побледнел. Эневек знал, что его собеседник уже несколько раз представал перед судом за членовредительство. Он спросил себя, много ли нужно, чтобы вывести этого громилу из себя. Одного шлепка Грейвольфа хватило бы, чтобы надолго закончить любую дискуссию.
– Что за чушь ты несешь, Леон?
– Ты полукровка, – сказал Эневек. Он остановился у бассейна с морскими выдрами и смотрел, как их темные тела торпедами носятся в воде. – Даже и того нет. Ты такой же индеец, как сибирский медведь. Твоя проблема, что ты не знаешь, кто ты такой; ты не можешь найти себе место, тебе кажется, будто ты со своей природозащитной возней можешь кому-то помешать. Уволь меня от этого.
Грейвольф сощурился на солнце.
– Почему я не слышу слов? Слышу только грохот, как будто вывалили тачку щебенки на железный лист.
– Ой, как страшно!
– К черту, нам ли с тобой враждовать! Так ли уж много я от тебя хочу? Всего лишь поддержки!
– Я не могу тебя поддержать.
– Смотри, я не враг тебе, я и пришел-то лишь для того, чтобы предупредить тебя об одной нашей акции. Хотя я не должен был этого делать.
Эневек насторожился.
– Что вы там опять затеваете?
– Акция называется наблюдение туристов, – Грейвольф громко рассмеялся. Его белые зубы блеснули, как слоновая кость.
– И что это значит?
– Ну, мы выйдем в море и будем фотографировать твоих туристов. Мы будем показывать на них пальцем, ахать, подъезжать вплотную и пытаться их потрогать. Чтобы они получили представление о том, как чувствуют себя киты.
– Я могу это предотвратить.
– Не можешь, у нас свободная страна. Никто не может предписывать, куда нам плыть на наших лодках. Понятно? Акция уже подготовлена, дело решенное, но если ты пойдешь нам навстречу, я подумаю о том, чтобы приостановить ее.
Эневек посмотрел на него, потом отвернулся и пошел дальше.
– Китов все равно нет, – сказал он.
– Это вы их разогнали.
– Ничего подобного.
– Ах, конечно, человек ни в чем не виноват. Вся вина на глупых животных. Нечего плавать среди летающих гарпунов или позировать фотографам. Но я слышал, они снова появились. Вроде бы видели уже нескольких горбачей.
– Всего несколько.
– Скоро конец вашему бизнесу. Ты хочешь, чтобы мы еще больше снизили ваши прибыли?
– Фиг тебе, Джек.
– Ну смотри, это мое последнее предложение.
– Это успокаивает.
– Черт возьми, Леон! Ну хоть где-нибудь замолви за нас словечко! Нам нужны деньги. Ведь мы живем на пожертвования. Леон! Остановись же. Ведь дело благое, неужто ты этого не понимаешь? Ведь мы оба хотим одного.
– Нет, мы хотим разного. Пока, Джек.
Эневек ускорил шаг. Он бы с удовольствием побежал, но не хотел оставить у Грейвольфа впечатление, что убегает от него.
– Ты подлец! – крикнул тот вдогонку.
Эневек не ответил. Миновав дельфинарий, он направился к выходу.
– Леон, а знаешь, в чем твоя проблема? Может, я и ненастоящий индеец, но зато ты – индеец!
– Я не индеец, – пробормотал Эневек.
– Ах, извини! – крикнул Грейвольф, как будто услышал его. – Ты же у нас нечто особенное. Только почему же ты тогда не там, откуда ты и где ты нужнее всего?
– Гад, – прошипел Эневек. Он кипел от ярости. Сперва эта строптивая коза, потом Джек Грейвольф. А так хорошо начинался день – успешным тестом.
Не там, откуда ты…
Что позволяет себе эта безмозглая гора мускулов? Как он смеет попрекать его происхождением?
Где ты нужнее всего!
– Я там, где я нужнее всего, – рявкнул Эневек.
Женщина, проходившая мимо, испуганно взглянула на него. Эневек оглянулся. Он стоял на улице. Все еще дрожа от гнева, он шагнул к своей машине, поехал к пристани и на пароме переправился назад на остров Ванкувер.
На следующий день он проснулся рано. В шесть он уже не мог спать, несколько минут смотрел в низкий потолок над своей койкой и решил пойти на станцию.
Над горизонтом светились розовые облака. Светало. В зеркальной глади воды отражались окрестные горы, дома на сваях и лодки. Через несколько часов появятся первые туристы. Эневек прошел в конец причала к своему катеру, облокотился о деревянные перила и некоторое время смотрел вдаль. Он любил эти мирные часы, когда природа просыпалась раньше человека. Никто не действовал на нервы.
Такие люди, как несносный друг Стринджер, еще валялись, посапывая, в постели. Наверное, и Алиса Делавэр еще спала мирным сном невежды.
И Джек Грейвольф.
Его слова все еще стояли в ушах Эневека. Какой бы ни был Грейвольф законченный идиот, но ему удалось наступить Эневеку на больную мозоль.
Мимо проехали два маленьких катера. Эневек раздумывал, не позвонить ли Стринджер, не уговорить ли ее выйти с ним в море. Действительно, первые горбачи уже появились. Притащились с большим опозданием, что, с одной стороны, было радостно, но, с другой стороны, не объясняло, где они пропадали все это время. Может, удастся парочку опознать. У Стринджер острый глаз, а кроме того, ему нравилось ее общество. Она относилась к числу тех немногих, кто не докучал Эневеку его происхождением: не индеец ли он. Или, может, азиат. Или еще кто.
Саманта Кроув – и та спросила его об этом. Как ни странно, ей бы он мог рассказать о себе больше. Но исследовательница из SETI в это время уже, наверное, была на пути к дому.
Ты слишком много раздумываешь, Леон.
Эневек решил не будить Стринджер и выйти в море в одиночку. Он зашел на станцию, взял ноутбук на батарейках, камеру, полевой бинокль, магнитофон, гидрофон и наушники, а также секундомер в герметичном корпусе. Прихватил плитку шоколада и две баночки холодного чая, погрузил все это на «Голубую акулу». Он неторопливо выехал из лагуны и прибавил скорость, только когда дома на берегу остались позади. Нос катера задрался вверх. Ветер ударил ему в лицо и вымел из головы все лишние мысли.
Без пассажиров и промежуточных остановок он минут за двадцать выехал в серебристо-антрацитовое море. Вяло накатывали редкие волны. Он приглушил мотор и дальше двигался на малой скорости. Киты уже где-то здесь.
Потом заглушил мотор, и его тотчас окружила абсолютная тишина. Он открыл баночку чая, выпил ее и перебрался с биноклем на нос.
Прошла почти вечность, прежде чем ему почудилась темная выпуклость, которая тут же исчезла.
– Ну покажись, – шептал он. – Я знаю, ты здесь.
Он напряженно вглядывался в океан. Минуты тянулись, ничего не происходило. Потом в некотором отдалении из воды один за другим поднялись два силуэта. Оттуда донеслись звуки, похожие на винтовочные выстрелы, и над горбами поднялись белые фонтанчики – как дымок над дулом после выстрела. Эневек смотрел во все глаза.
Горбачи.
Он засмеялся. Это был счастливый смех. Как все знатоки, он мог определить вид кита по его дыханию. У больших китов выдох составлял несколько кубометров. Содержимое легких было сжато и прямо-таки выстреливало из узких дыхательных отверстий. На просторе оно расширялось, охлаждаясь при этом, и конденсировалось в туман. Форма и высота выдоха различались даже внутри вида в зависимости от времени погружения и размеров животного, играл свою роль и ветер. Но в данном случае это однозначно были характерные кустистые фонтанчики горбачей.
Эневек раскрыл ноутбук и запустил программу. То немногое, что киты показывали из воды, неопытному глазу давало мало указаний на вид животного, не говоря уже о признаках отдельных индивидов. К этому добавлялось то, что видимость часто была затруднена волнением моря, туманом, дождем или солнечными бликами. Тем не менее у каждого животного были свои отличительные признаки. Легче всего опознать кита по хвостовому стеблю. Ныряя, они часто поднимали хвост из воды. Ни одна нижняя сторона не походила на другую. На каждой были свой характерный узор, своя форма и структура края. Многие хвостовые стебли Эневек помнил, но фотоархив ноутбука облегчал работу.
Он был почти уверен, что оба появившиеся кита были из числа его старых знакомых.
Через некоторое время черные спины вновь показались из воды. Вначале возникли маленькие возвышенности с дыхательными отверстиями. Снова послышалось резкое шипение, затем почти синхронно появились фонтанчики. На сей раз киты не сразу погрузились в воду, а высоко подняли спины. Показались спинные плавники, вяло склонились вперед и снова скрылись под водой. Эневек отчетливо увидел заднюю часть тела с зубчиками хребта. Киты начали уходить вглубь, и теперь из воды показались их хвосты.
Он поднес к глазам бинокль и попытался разглядеть нижнюю сторону, но ему это не удалось. Ну ничего. Главное, что киты здесь. Первейшей добродетелью наблюдателя китов было терпение, а до прибытия туристов оставалось еще достаточно времени. Он открыл вторую банку чая и надкусил плитку шоколада.
Вскоре его терпение было вознаграждено: неподалеку от лодки воду пропахали пять горбов. Сердце Эневека заколотилось. Теперь животные были очень близко. Он напряженно ждал, не покажутся ли хвосты. Это зрелище так захватило его, что вначале он даже не заметил монументальный силуэт, выросший из воды рядом с лодкой. Он повернул голову – и вздрогнул.
Раскрыл рот и забыл про тех пятерых.
Голова кита поднялась из воды почти беззвучно. Почти касаясь борта катера. Сперва показалась закрытая морщинистая пасть, обросшая конходермами и узловатыми уплотнениями. Глаз величиной с кулак уставился на пассажира лодки – почти вровень с лицом Эневека. Над водой появилось начало мощных грудных плавников.
Голова торчала из воды неподвижно, как скала.
Это было самое впечатляющее приветствие, какое когда-либо приходилось пережить Эневеку. Он не раз видел животных в непосредственной близости. Он прикасался к ним, держался за них. Они тащили его за собой. Достаточно часто серые киты, горбачи или косатки высовывали головы из воды рядом с лодкой.
Но сейчас все было иначе.
Эневеку показалось, что не он разглядывает кита, а кит его. Глаз великана, окаймленный морщинистым, как у слона, веком, рассматривал исключительно человека в лодке. Несмотря на острое зрение в воде, кит из-за сильной выпуклости линзы был обречен на близорукость, как только покидал пределы родной стихии. Но на столь близком расстоянии он мог видеть Эневека так же отчетливо, как и тот его.
Медленно, чтобы не спугнуть животное, он протянул руку и погладил мокрую шкуру. Кит не сделал попытки уйти под воду. Его глаз слегка вращался туда и сюда и потом снова воззрился на Эневека. Это была сцена почти гротескной интимности. Как ни счастлив был Эневек в это мгновение, он спросил себя, с какой целью кит ведет за ним такое продолжительное наблюдение. В целом это наблюдение длилось несколько секунд. Но так долго находиться в вертикальном положении стоило киту огромных усилий.
– Где ты пропадал так долго? – тихо спросил Эневек.
Послышался тихий плеск с другой стороны катера. Эневек обернулся – и как раз вовремя, чтобы увидеть другую голову, вырастающую из воды. Второй кит был немного меньше, но так же устремил на Эневека темный глаз.
Чего они хотят?
Ему стало не по себе. Это упорное разглядывание было совершенно непривычным, чтобы не сказать щекотливым. Никогда раньше такого не случалось. Но все же он нагнулся к сумке, быстро достал цифровую камеру, поднял ее и сказал:
– Внимание!
Наверное, он сделал ошибку. Если да, то впервые в истории изучения китов горбачи проявили к камере такую антипатию. Как по команде обе огромные головы ушли под воду. Сразу два острова затонули в море. Легкое бурление и плеск, несколько пузырей – и Эневек вновь остался один в мерцающей безбрежности.
Он огляделся.
Как раз всходило солнце. Легкая дымка висела между гор. Гладкое море посинело.
Никаких китов.
Эневек толчком выдохнул воздух. Только теперь он заметил, что сердце его бешено колотится. Он убрал камеру в сумку, снова взял в руки бинокль, но передумал. Его новые друзья не могли уйти далеко. Он достал магнитофон, надел наушники и медленно опустил в воду гидрофон. Подводные микрофоны были так чувствительны, что записывали звук поднимающихся пузырьков воздуха. В наушниках что-то шумело, плюхало и гремело, но ничто не указывало на китов. Эневек замер в ожидании их характерных звуков, но все было спокойно.
В конце концов он вынул гидрофон из воды.
Через некоторое время он увидел вдали несколько фонтанчиков. Этим все и ограничилось. Пора было возвращаться.
На полпути в Тофино он представил себе, как бы отреагировали на такой спектакль туристы. О нем только и было бы разговоров. Дрессированные киты! От вопросов не было бы отбоя.
Фантастика!
Немного даже чересчур фантастично.