* * *

Шуми, Амур, шуми, наш батюшка,

Таежная река.

Гуляй, гуляй, гуляй, безбрежная,

Э-эх, родная на века!..

Народная песня

Не волнуясь больше злобами

Завоеванной реки,

Спят под снежными сугробами

Беспробудно казаки.

И поет им память вечную

Диким голосом пурга.

Да беседу бесконечную

О былом ведет тайга…

Леонид Волков, амурский казачий поэт (1870–1900)

Напутное слово

Славным нашим прадедам, собирателям земель русских, посвящаю

Славна наша Русь подвигами во имя Отечества, только, увы, не все из них остаются в памяти народной. Ибо коротка бывает память человека. Уверен, мало найдется среди моих читателей тех, кому что-нибудь известно о трагической судьбе Албазинской крепости – первой, построенной нашими предками на Амуре. А ведь подвиг горстки ее защитников, выстоявших в кровавых битвах против несметных орд захватчиков, можно смело поставить в один ряд с подвигами защитников Брестской крепости и Сталинграда, Ленинграда и Севастополя. Действие моего романа разворачивается на фоне важных исторических событий, коими был богат XVII век. Его герои – русские люди, которых разные обстоятельства вынудили оставить родные места и в поисках лучшей доли отправиться «встречь солнца», к тем далеким и неведомым землям, где одни из них обретут славу, другие же найдут вечный покой. Многие из них представлены в книге под вымышленными именами или же вовсе являются собирательными образами, однако есть в этом списке и немало известных исторических фигур, ставших символами своей эпохи.

Буду рад, если после прочтения романа у кого-то из моих читателей вдруг появится желание еще больше узнать о великих деяниях наших пращуров – славных собирателей земли русской. Беда в том, что мы зачастую не стремимся к этим знаниям, оттого и пасуем перед фактами и впадаем в пессимизм, когда речь заходит о будущем нашей родины. Мол, Россия уже не та, что прежде, она обескровлена, а потому, хотим мы этого или нет, но нам однажды придется расстаться с большей частью своей территории. И в первую очередь-де это будут Сибирь, Забайкалье и Дальний Восток.

Но разве можно отдать в чужие руки то, что веками пóтом и кровью завоевывали наши предки? Ведь были и хуже времена. И ничего – выстояли. И сейчас выстоим. Только надо в это верить…

Вместо предисловия

Шел 1601 год. Пала на миллионы людей казнь страшная. Весною небо омрачилось густою тьмою, и дожди лили в течение десяти недель беспрестанно так, что жители сельские пришли в ужас, не могли ничем заниматься, ни косить, ни жать. А 15 августа жестокий мороз повредил как зеленому хлебу, так и всем плодам незрелым. Голод усиливался и наконец достиг крайности столь ужасной, что нельзя без трепета читать ее достоверного описания в преданиях современников.

«Свидетельствуюсь истиною и Богом, – пишет один из них, – что я собственными глазами видел в Москве людей, которые, лежа на улицах, подобно скоту щипали траву и питались ею; у мертвых находили во рту сено». Мясо лошадиное казалось лакомством: ели собак, кошек, стерво, всякую нечистоту. Люди сделались хуже зверей: оставляли семейства и жен, чтобы не делиться с ними куском последним. Не только грабили, убивали за ломоть хлеба, но и пожирали друг друга. Путешественники боялись хозяев, и гостиницы стали вертепами душегубства. Давили, резали сонных для ужасной пищи! Мясо человеческое продавалось в пирогах на рынках! Матери глодали трупы своих младенцев! Злодеев казнили, жгли, кидали в воду, но преступления не уменьшались. Гибло множество в неизъяснимых муках голода. Везде шатались полумертвые, падали, издыхали на площадях.

Голод и непогода продолжались два года. Рухнули реформы Бориса Годунова, а вскоре страна впала в хаос Смутного времени.

Не было у многострадальной Руси счастливых времен, вот и новый, семнадцатый век, который мы населили героями своего романа, явился с великими напастями.

Казалось, страна, вытерпевшая столько при царе Иоанне, должна была отдохнуть, расслабиться – да куда там! Тот пир, который бояре на радостях устроили после кончины Ивана Васильевича, обернулся несчастьями. Ударили в колокол на исход души, а получилось, что этим накликали новые беды. Волнения, начавшиеся в народе, который оказался без кормчего, а значит, неуправляемым, готовы были превратиться в бунт. Только вот некому было этот бунт возглавить. Приближенным покойного царя было ни до чего – власть делили. А чтобы охотников до этой власти было не столь много, в ночь после смерти царя Ивана служивые люди по чьему-то распоряжению стали хватать всех, кому покойный государь перед своей кончиной оказывал милости, и заточать в тюрьмы, отбирая у них поместья и вотчины в казну и разоряя их дома.

После великого, хотя и кровавого правителя, на трон сел его слабовольный и тщедушный сын Федор. С того все и началось. Власть-то, по сути, принадлежала не ему, а кучке князей и бояр, у которых были свои виды на трон. В конце концов управление всеми делами в государстве захватил Борис Годунов, потомок татарского мурзы Чета, принявшего в четырнадцатом веке в Орде крещение от митрополита Петра и поселившегося на Руси под именем Захарии. Тот построил близ Костромы Ипатьевский монастырь, ставший фамильной святыней его потомков, который они содержали и в котором их несколько веков погребали. Фамилия Годунов пошла от внука Захарии – Ивана Годуна. Годуновы владели вотчинами, но не играли важной роли в русской истории до тех пор, пока один из правнуков первого Годунова – Борис – не стал тестем царевича Федора Ивановича.

Найдись тогда на Руси крепкая рука, может быть, меньше выпало на ее долю страданий в новом веке. Ведь когда у тела несколько голов, им трудно договориться. А желающих править было много. Тут обычно в выигрыше тот, кто коварнее, проворнее и хитрее. Таким человеком оказался Годунов, который потихоньку расправился со своими соперниками. И снова, как при Грозном, Русь залили реки крови.

В общем, в новый век государство российское вступило не обновленным, а погрязшим в сварах и распрях, окруженным со всех сторон врагами. Годунов, будучи человеком разумным, все-таки пытался что-то сделать, чтобы сохранить русскую государственность, но враги державы, объединившись, уже жгли русские города и села. Им нужна была эта богатая черноземами и недрами земля. Каждый из правителей Европы спал и видел себя на русском троне.

А кто-то смотрел уже дальше. В конце шестнадцатого века английская королева Елизавета в своем письме к Годунову пыталась не только вытребовать у него привилегий для своих торговых людей, но и просила разрешения с помощью русских искать Китайскую землю. То есть, в ее планах было добраться до Сибири и Дальнего Востока и попытаться взять эти земли в свое правление или хотя бы для начала использовать их в своих целях.

Борис отклонил эти требования, однако все-таки дал право беспошлинной торговли одной из английских компаний. О чем он тогда думал, никто не знает. Только, видно, он уже понимал, что будущее государства русского будет связано с новыми землями, которые нарекли Сибирью, где, по слухам, лежала нетронутой плодородная земля и было много иного чуда. Понял, видно, что на эти земли свой глаз положили и другие монаршие особы. Значит, их надо опередить.

Но только Борису не суждено было прикоснуться к сибирским тайнам. Новый век преподнес ему много сюрпризов. Но мысль покорить и освоить дальние сибирские земли не сгорела в пламени войн и розней, которыми был богат этот век. Пришел час, и, справившись со смутным временем и восстановив Царский Престол, русский народ дал выход своей духовной силе в укреплении соборного духа во всех областях своего бытия, что активно проявилось и в собирании отдаленных земель. Загадочная Восточная Сибирь открывалась для героизма первопроходцев, устремившихся, как говорили в старину, «встречь солнца»… Однако дело присоединения и освоения новых земель в суровых и необжитых местах могло быть выполнено только крепкими, сильными духом, терпеливыми и смекалистыми людьми. Но разве мало таких людей рождается на святой Руси?

Часть первая

Глава 1. Казачья вольница

1

Весь май в тот год природа гуляли ветрами, принося с морей мокроту, пока наконец в начале июня не показалось злое амурское солнце и не обожгло люто землю. Оно выпило влагу с полей, остановило бег ручьев и небольших речушек, повергло ниц спеющие тяжелые травы и нивы. Воздух стал сухим, раскаленным и недобрым. В этом нещадном пекле страдали не только люди, но и все живое. И лишь дети не замечали того, что вызывало у взрослых ощущение ада. Загоревшие до угольной черноты, с шелушащимися носами и потрескавшимися белесыми губами, они весь день не вылезали из воды. Их звонкое многоголосье было слышно далеко округ. И так продолжалось до самого вечера, пока на берегу не появлялись родители и не прогоняли своих заигравшихся чад с реки.

– А ну Васька, марш домой! И не канючь! А то обедать не обедал – и от ужина, что ль, решил отказаться? – заведет какая-нибудь баба.

– А ты, Емелька, чего ждешь? Али хочешь, чтоб я выпорол тебя? – А это уже албазинский казак пытается выудить из реки своего мальца. – Смотри, коль не слухаешь отца-матери, послухаешься телячьей шкуры.

Тут же со стороны крепостных стен прозвучит призывное:

– Манька-а-а! Слышь меня? Ночь на дворе. Гляди, утащит тебя басурман – будешь знать…

Басурманов, а так в крепости называли маньчжуров, дети боялись пуще всего на свете. Бывало, увидят на другом берегу спускающихся к реке конников в воинских доспехах – тут же с криками врассыпную. А вслед им хохот, вслед громкая непонятная речь. Река здесь неширокая – хорошо все слышно. Страшно! А вдруг эти вороги пришли их, детишек, воровать, чтобы потом продать в рабство? Так, по крайней мере, объясняли детворе взрослые каждое появление маньчжуров, пытаясь приучить своих чад к бдительности. Дескать, нехристю что – у него нет жалости к православному. Были бы крещеными, жалели бы нас, русичей.

Оттого, видно, и пытались здешние святые отцы распространить православную веру по всему Амуру. Будет одна вера – будет и мир, говорили они. Так что крестили всех подряд, не разбирая, кто какого рода-племени.

Вот и на Иванов день были назначены крестины. И то: на Предтечу никто не работает. Не рубят капусту, не берут в руки косаря, топора, заступа. Потому лучшего времени не найдешь.

Однако охочих набралось так много, что их не смогла бы вместить ни одна здешняя церковь. Потому и решили поступить так, как поступил в свое время Иоанн с Иисусом, – крестить всех в реке.

В день Рождества честного славного пророка Предтечи и крестителя Господня Иоанна с самого раннего утра далеко по берегу разнесся медный звон единственного в Албазине колокола, установленного на колокольне Воскресенской церкви. Народ поспешил в храм, у входа в который, стоя на высоком крыльце, их уже поджидал облаченный в золоченую ризу с епитрахилью и скуфьей приходской священник отец Максим Леонтьев. С ним были диакон Иона в мятой длинной рясе и похожий на филина псаломщик Мирошка, одетый в сермяжный кафтан. И если Леонтьев с Мирошкой гляделись довольно свежо и молодцевато, то Ионова морда походила на жеваный сапог. Этот боров буквально засыпал на ногах вместо того, чтобы, подобно своим спутникам, приветствовать входящих поклоном. Ну ладно, если б это происходило после всенощного бдения, а то ведь не было такового, поэтому любой завидевший Иону мог предположить, что тот еще не просыхал с прошлого дня.

Впрочем, не он один пьянствовал в эту ночь, встречая приход Ивана Купалы. Весь острог гулял на берегу, а с ним и монастырские. Спать пошли только с рассветом. Потому даже колокол, созывавший народ на литургию, не смог разбудить иных гулен. Бабы ладно, тем не привыкать вставать рано. А тут нужно и на обед что-то сытное приготовить, да и укруту подходящую подобрать. Чай, праздник, а в праздник наряжаться положено.

Наладив женские дела, стали мужей своих и чад поднимать. А те брыкаются, что-то бормочут бессвязное во сне. Пришлось кого холодной водой обливать, кого веником сгонять с мягких перин.

Ох, и трудно мужику вставать с похмелья! Не зря же в Европе эту мужскую беду кличут не иначе, как «русской болезнью», от которой всяк «прихворнувший» лечится по-своему. Одни снимают похмелье с помощью чесночного или лукового супа, другие – горячей овсяной кашей с кислым молоком, третьи – просто кружкой рассола. А иной придет в себя только после того, как ему на голову выльют ведро ледяной колодезной воды.

Что до казаков, то в таких случаях они обычно с силою брали себя за шкирку и так держали до тех пор, пока не проходила головная боль. А то прикладывали монетки к глазам и ждали, когда им станет легче.

Накануне старец Гермоген, бывший ярым противником пьянства, призвал к себе в келью атамана.

– Слыхал, ноне костры жечь на берегу собрались… Снова бражничать будете, да черными словами ругаться? – нахмурил он седые брови.

Никифор улыбнулся на всю ширину своих желтых прокуренных зубов.

– Ну да, пропустим жбанец-другой – не без того, чай ведь Купала.

Старец с укором смотрит на атамана.

– Купала!.. – передразнил он его. – Да вам, казакам, лишь бы повод был. Пьете, пьете, никак насытиться не можете. А того забыли, что вино уму не товарищ. Пропьете ведь ум-то, что будете делать?.. Ладно, празднуйте, но чтоб без мордобоя, слышишь меня? А то ведь вы не можете по-человечьи праздники-то гулять. Обязательно шуму наделаете. Ну что за люди, ей-Богу!

Он сокрушенно покачал головой, потом глянул подслеповато на атамана и строгим голосом сказал:

– И чтоб завтра все на литургии были, ты понял меня? А то с вас станется. Говорю, негоже православному против церковных правил идти. Сам тоже не забудь в церкву прийти. Запомни: ни с кого-нибудь – с тебя твои люди пример-то берут.

Что и говорить, казаки – народ конобойный, особо когда напьются. Но что поделаешь – уж такими их вольница воспитала. Люди-то они лихие и смелые, но уж шибко буянливые.

Однако Никифор твердо пообещал старцу, что на этот раз все обойдется без шуму, ну а коли кто из его товарищей вздумает кулаками махать, того он самолично перед всем казацким строем нагайкой отстегает.

Чуть завечерело, на берег Амура высыпал народ. Тут и албазинские были, и слободские, и те, что пришли из ближних заимок да селищ. Молодежь уже загодя натаскала хворосту для кострищ, и теперь ждали только темноты.

Казаки, как водится, гуляли отдельно от всех. Подобрав по-турецки ноги, они сели кружком на траву, достали кисеты с махрой и кресала, а потом, попыхивая трубками, стали ждать своего часа. Чуть поодаль расположились их жены и дети. Тут же двое кашеваров готовили тавранчуг – уху из разнорыбицы. Из-под крышки стоявшего на тагане большого медного котла, в котором, побулькивая, варилась ушица, вырывались убийственные запахи, вызывая у казаков голодную слюну.

Как только запылали на берегу костры, атаман велел казакам открыть приготовленный загодя бочонок меда, после чего назначенный им кравчий наполнил большую атаманову братину. Взяв ее в руки, Никифор поднялся с земли. Казаки поняли, что атаман собрался держать речь, и последовали его примеру.

– Братья мои, казаки! Товарищи и боевые други! – начал атаман. – Первый кубок на этом празднике я бы хотел поднять за родную нашу отчизну. Коль не было бы ее, не было бы и нас – тогда кто бы праздновал Ивана Купалу а, братцы? Так что за Русь-матушку!

– Любо! – дружно грянули казаки, заставив всех, кто находился на берегу, вздрогнуть.

– Так вот, товарищи мои, – продолжил атаман. – Без державы нашей мы ничто. Может даже обыкновенные черви. А потому мы должны как зеницу ока охранять ее и беречь от любого ворога.

– Любо! – снова бурно согласились с атамановой правдой казачки.

– Тогда выпьем же, братья, за державу нашу любимую, а еще за волю вольную, без которой нет казака!

– Любо-о! – разнесся мощный казацкий глас над озаренной светом костров рекой, повторяясь эхом где-то в бездонной глубине звездного неба.

Укрута – платье, одежда.

Конобойный – буйный.

Читать фрагменты других книг