Глава 8
Хирург объясняет, что папе сделали операцию на открытом сердце – аортокоронарное шунтирование. Называет термины, коротко говорит, что сделали и что папа будет под наблюдением врачей в реанимации.
Мы все выдыхаем с облегчением, а Сара снова плачет. Я обнимаю ее, успокаиваю, шепчу, что все будет хорошо, пока сыновья отца говорят с доктором. Короткий взгляд на Эмира и сердце снова беспокойно тарабанит по ребрам. Когда же это закончится?
Когда я смогу дышать ровно в его присутствии?
Находится в больнице уже не имеет смысла, уверяют нас. Мама хочет остаться, боится, а вдруг он проснется, а ему что-то будет нужно. Она суетится, плачет, вытирает мокрое лицо ладонями, в то время как мать Эмира сохраняет поразительное спокойствие, отходит к панорамному окну и кому-то звонит.
Хладнокровие папиной жены удивляет. У сыновей гораздо больше эмоций сейчас, чем у нее. Возможно, я предвзята и мне хочется сейчас найти в ней какие-то изъяны, чтобы понять, почему отец изменил ей и долгие годы жил с моей мамой, к которой всегда проявлял любовь и нежность.
Я вовремя одергиваю себя, потому что мои мысли – страшные и неправильные. В этом любовном треугольнике именно Жаннат – пострадавшая сторона, а моя мама – разлучница.
Осознавать это невыносимо больно. Как и то, что все трое знали, мирились с этим положением и даже договорились о чем-то. Я не должна злиться на родителей, но я злюсь, потому что все это неправильно и выходит за рамки моего понимания.
Посадив сестру на скамейку, подхожу к маме, которая бродит туда-сюда по коридору и беру ее за руку:
– Мам, поехали домой. Нам же сообщат, когда папа очнется.
– Я не могу уехать, – качает головой она.
– Надо. Самое страшное позади.
Не знаю, откуда взялись силы, учитывая все сегодняшние потрясения. Наверное, мой организм из-за шока перешел, как говорят в полиции, на усиленный режим несения службы. Подозреваю, что потом случится откат, но пока я забираю сеструу и маму от греха подальше.
На Эмира не смотрю специально, хотя чувствую, как печет между лопатками, когда я иду по коридору. Сердцем, кожей, шестым чувством ощущаю, что смотрит мне вслед. Он разговаривает с братом, его красивый тембр доносится до ушей и я сильно прикусываю щеку. Больше нельзя о нем думать, смотреть в его сторону, мечтать. Нас больше нет и не было.
Сажусь за руль. Едем в тишине, периодически всхлипывая и тяжело вздыхая. Мама не говорит с нами об отце, не предлагает рассказать свою правду. Но ровно до того момента, как мы не заходим в дом и Сара, наш нежный цветок и папина дочка, не срывается в истерику.
– Ты видела как она на нас смотрела? Будто мы никто, мы – пустое место! Стерва, – кричит она.
– Успокойся, Сара, – просит мама, садится в кресло и трет виски. – У меня разрывается голова.
– Почему папа не развелся с ней и не женился на тебе? Почему? – она не слышит, но я даже рада, что сестра сорвалась и задает маме эти вопросы.
– Да, мама, – поддерживаю я сестру. – Почему так случилось? Вы с его первой женой знали друг друга, но за двадцать четыре года папа ничего не сделал, чтобы ты стала его официальной женой. А мы? Мы получается незаконнорожденные?
Мама вздрагивает, поднимается с кресла и в сердцах выпаливает:
– Он признал вас, в ваших свидетельствах он впиисан отцом. Этого вам недостаточно?
– Но почему? – не унимается Сара. – Ты знала, что он женат, что у него есть дети, когда начала с ним встречаться?
– Да, я знала! – вскрикивает мама. – Я все знала, но я в него влюбилась. Он был старше на десять лет, красивый, высокий, умный…
– При деньгах и должности, – со злости говорю я и тут же натыкаюсь на пылающий мамин взгляд.
– Не смейте меня судить. Вы не знаете, что такое расти в детском доме. Вы не знаете, что значит не доедать, не иметь ничего своего, а все казенное. Вы понятия не имеете, что такое плакать от того, что от тебя отказалась родная мать. Да, мне льстило, что такой человек, как ваш папа обратил на меня внимания. Но я его еще и любила. А когда забеременела, он взял на себя ответственность.
– Он сделал тебя токалкой! – сокрушается Сара. – Ты согласилась на роль второй жены.
– Мы сделали никах! Я ни о чем не жалею. Я хотела лучшей жизни для своих дочерей. И она у вас была.
– Вы нам всю жизнь врали! – обвиняет Сара, которая только недавно, в больнице. горой стояла за маму. – Ты говоришь, что ни о чем не жалеешь, но разве ты этого хотела? Ты хотела быть второй женой? Мама тяжело дышит и ладонью дотрагивается до основания шеи, будто все слова у нее там и застряли. Я никогда не видела в ее глазах столько боли и разочарования. Наверное, в нас, в то, что мы ее осудили, не поняли. Но она – наша мама. Мы любим ее безусловно также, как и она нас. И нам сейчас тяжело принять тот факт, что наши идеальные родители, зачали нас во грехе.
– Нет, конечно. Я просила Асанали остаться со мной, с нами. Но он не мог, – мама разбита, но уже не плачет и не кричит. – У вашего папы был какой-то долг перед тестем и он запретил ему разводиться.
– То есть, как запретил? – недоумеваю я. – Разве взрослому человеку можно что-то запретить.
– Когда вы стали такими дерзкими и неуправляемыми, чтобы ставить под сомнения решения папы?
Мы с Сарой переглядываемся. Маме не нравится этот вопрос, она смотрит враждебно и такое впечатление, что несмотря ни на что, она будет защищать папу до конца. Поразительная преданность, учитывая то, какую роль отвел ей наш любимый отец.
– Наверное, когда сегодня увидели его первую жену и старших детей, – заявила я, что было было ошибкой, потому что мама подошла ко мне, скрестила руки на груди и прищурившись, посмотрела в глаза. Я уже знаю в эту секунду, о чем она спросить.
– Ты и Эмир – старший сын Жаннат.
Вздрагиваю, облизываю пересохшие губы.
– Что у вас было на Бали?
– Ничего не было.
– Я заметила, как он на тебя смотрит. Как ТЫ на него смотришь, – теперь допрашивают меня, теперь я обвиняемая.
– Между нами не было ничего, за что мне было бы стыдно, – говорю твердо, хотя сама плохо верю в сказанное.
Но мама читает меня как открытую книгу. На то она и мама.
– Ты влюблена! – выдыхает она пораженно. – Ты все-таки влюбилась в него!
– Нет, – сжимаю пальцы в кулак и сразу же разжимаю. Ладони вспотели от стресса, а желудок схватывает болезненный спазм, от которого я морщусь.
– Ты не должна с ним больше встречаться.
– Я знаю.
Держусь, чтобы не заплакать, хотя мое сердце уже воет от боли.
Боже, мне сейчас так невыносимо больно от того, что я влюбилась не в того человека, и я даже не могу прийти к маме за поддержкой, потому что Я вырву это чувство вместе с сердцем, но как не думать о нем больше?
– Что теперь будет, мама? – тихо спрашивает Сара, когда все самые сильные эмоции схлынули и усталость тяжелыми валунами навалилась на плечи.
Мама отводит руками волосы от лица и прикусывают губу. Она не знает, что будет дальше. Она также растеряна, как мы, потому что все в семье всегда решал папа. С ним мы были как за каменной стеной, а теперь мы, как слепые котята, барахтаемся в бочке с водой. Все втроем, потому что я сейчас вижу, как мама зависима от папы, как она уязвима, а с ней и мы.
– Все будет хорошо, – глухо отвечает она.
Хочется спросить, действительно ли она в это верит? Но слова застревают в горле. Ничего хорошего не будет. Как раньше уже не будет.
Но самое главное, чтобы папа поправился, встал на ноги, чтобы его жизни ничего не угрожало. И когда я снова вспоминаю о том, как это случилось, чувствую ледяной озноб и слабость в ногах. Эмир винит себя, а я ведь теперь тоже. И никогда не забуду, как смотрел на меня папа.
Развернувшись иду к лестнице и слышу за спиной мамин вопрос:
– Ты куда?
– К себе, – отвечаю, не обернувшись. – Я очень устала.
В итоге с мамой остается Сара, которая еще час сидит с ней в гостиной и успокаивает каждый раз, когда мама плачет. Она ожидала, что мы будем делать это вдвоем, но я не могу, потому что сама взрываюсь, как только падаю на кровать и зарываюсь лицом в подушку.
На следующий день все валится из рук. Я жду звонка от мамы с новостями, но мой телефон молчит. Эмир не пишет. Хотя…кого я обманываю? Зачем ему теперь мне писать? Вернувшись вечером домой застаю маму в холле при полном параде.
– Мам?
Повернув голову, смотрит на меня – взгляд ясный, взволнованная улыбка на заплаканном лице.
– Папа очнулся, Адель. Звонил его помощник. Он пока в палате интенсивной терапии, но уже в сознании и говорит.
– Я с тобой. А Сара? Давайте все вместе поедем?
– Сара в своем центре. Но вам не нужно пока ехать, я сама.
Ослепленная хорошей новостью, я на секунду забываю о правде, а когда вспоминаю, то вся радость меркнет:
– Мам, а как же…его жена?
– Я его жена, – выпучив воспаленные глаза, заявляет решительно.
– Мам, ты же понимаешь, что она, скорее всего там?
– Мне все равно, – поджимает губы и проводит расческой по блестящим, густым волосам.
Она недовольна моими вопросами и тем, что я напоминаю ей о Жаннат, но проглатывает все. Ей страшно, но она не хочет признавать поражение, а я очень боюсь, что она окажется сейчас в больнице одна и не сможет противостоять законной супруге и ее сыновьям. Они же ее просто раздавят.
– Я не могу оставить тебя одну. Та женщина…она же тебя съест.
Мама вздрагивает, медленно опускает расческу и ведет пальцами по гладкой поверхности консоли. Потом смотрит на меня так грустно, что сердце замирает.
– Да, ты права. Поехали.
