По жизни
Я родился в Кременчуге Полтавской области – гоголевские края «близ Диканьки». Отец и мать оба родом оттуда. Мы тогда жили в Красном Строителе (ж/д станция Курского направления, тогда была сразу за границей Москвы), но бабушка Соня (буся), мать матери, жила в Кременчуге. Там тогда жило много родни с обеих сторон. Сейчас осталась только одна тетушка – двоюродная сестра отца.
Пока буся вслед за дочерьми (сестрами матери) не перебралась в Харьков (мне примерно 4 года) мы ежегодно приезжали туда в гости. Смутно с неприязнью помню, как мокро и противно целовали в щеки родственники. Эта ли моя детская травма, что не люблю целоваться? Впрочем, в семье мамы редко целовались – чаще обнимались.
Как-то уже в 2000-х с харьковскими родственниками съездили в Кременчуг: походили-повспоминали. Там оказался жив их фамильный дом, хотя новостройки уже подбирались. Самым фантастичным для меня было посещение старого кладбища с могилами предков. Я не люблю ходить на кладбище. А там появилось удивительное чувство умиротворения и радостного покоя. Только там! Как бы перепроверить?
Из глубокого детства отрывочно помню 1-этажный кирпичный барак от кирпичного завода (неподалеку) – отец там после вуза отрабатывал 3 года в статусе молодого специалиста, был прорабом. По семейным преданиям туда на самосвале меня с мамой после Кременчуга с Курского вокзала привез дед Гриша (отец отца). Почему на самосвале, не знаю. Как гипотеза, с работы на вокзал отца, видимо, не отпустили, а машину он сумел выпросить или втихую выделить. А, может, дед на своем заводе Тяжмаш в Электростали согласовал.
Внутри барака четче всего помню длинный коридор по центру от входа до большого окна напротив, и керосинки у двери каждой комнаты. Менее явно помню нашу комнату с вешалкой и рукомойником у входа, тесным сочетанием дивана, телевизора и хельги (ГДР-овский полированный шкаф-стенка метра 2 длиной), служившей «второй полкой» для гостей. В нежном возрасте я по нежной полировке не очень нежно повозюкал кафельной плиткой, возбудив отца на всю жизнь. Надо понимать, что импортные вещи тогда считались большой ценностью.
Помню, как втихую (якобы, сплю) подглядываю ч/б кино про войну с танками. Танки значимы, ибо дед Гриша в ту войну был командиром танкового взвода.
Помню зимний двор перед бараком весь в снегу. Видимо, дело к весне, потому что снег с настом и я из него пытаюсь вырезать куски, укладываю на деревянный стол.
Помню ожидание рождения сестры, с которой планировал играть. Но зря планировал: играть с новорожденной не было возможности, а только с большой куклой, которую кто-то ей умудрился подарить.
Помню в 6 лет первый визит на новую квартиру в Царицыно – дед Гриша забрал меня из детского сада, что на пригорке рядом со станцией: пара остановок на электричке к Москве, пеший переход по деревянному мосту-настилу через болотце и подъем на пригорок к новенькой хрущёвке (позже этим путем не раз приходилось ходить в «зеленый» магазин и на станцию). Там на 4-м этаже 5-этажки в 2-комнатной квартире я насчитал 5 комнат, учитывая туалет, ванную и кухню, коих у нас не было.
Напротив дома по насыпи шумят поезда. Когда перед нами поставили еще два таких же дома, стало чуть тише, но звук телевизора все равно заглушало. А так, без телевизора, даже не очень и замечали.
Осенью 1967 года в неполные 7 лет меня отправили в школу, чтобы по окончании иметь запасной год на поступление в вуз (до призыва на срочную службу).
Район наш был новый, школа рядом еще только строилась, поэтому начинал я в школе 59 в Староконюшенном (Арбатские переулки) рядом с маминым институтом Гипрониисельхоз. Школа и сейчас сохранила свой номер. Старое здание, программа музыкальной школы включена в базовую программу – так называемая «капелла мальчиков» при училище Гнесиных: хор мальчиков – мужская среда. Но были и девчачьи классы (в частности, второй, где училась дочь сослуживцев мамы) – так что, было, куда положить мужской взгляд. Сына, кстати, через 20 лет тоже готовы были взять в «капеллу», но работа папы была далеко от нее (уже на Пушкинской).
Из учебных воспоминаний – строгая учительница. Дома лежит табель 1-го класса, где в 3-й четверти «4» нарочито исправлено на «2», потому что в последний день занятий я не выучил стих. Но в журнале оставили «4», чем тихо успокоили маму.
Кататься туда из Царицыно было непросто: знакомый возил на машине (за деньги), когда мог. Когда нет – на электричке до Курского и на метро до Смоленской, промежутки пешком: получалось часа полтора. Со 2 класса родители сломались и отправили меня в новую школу 586 рядом (нонче это здание 3 школы 1466). И отдельно в музыкальную школу неподалеку от ДК Москворечье, чтобы не останавливать музыку. Туда минут 15 на автобусе, плюс дойти-подождать.
Началку в школе 586 совсем не помню, а самое яркое воспоминание – наша классная мамка после началки, которая учитель русского/литературы. У нее были пышные формы, которые она картинно оттопыривала на высоких каблуках: попа отклячивалась далеко назад, а грудь для баланса вперед. Особенно это впечатляло при движении по лестнице. Такая посадка нечасто встречается. Но когда встречается, я сразу вспоминаю ее. На уроках по малейшему поводу поднимался жуткий ор, от которого хотелось вжаться в парту и закрыться. Но уже к 7-му классу ор сменился на заигрывание с довольно пошлыми шуточками. Даже когда покрикивала, за этим уже проглядывали опасливые интонации. Очень наглядно для моего учительства потом как образчик неприглядного педагогического сюжета.
В музыкальной школе меня вела Рахиль Давыдовна Пескина (фортепиано), которую я отношу к своим Учителям (medwk.blogspot.com/2016/10/blog-post_7.html). При моем характере и отношении к занятиям я бы вряд ли закончил, если бы не она. На выпускных экзаменах я исполнил программу примерно на год слабее, только поэтому получил 4. Похвала меня удивила: я обычно шел на грани 3-4, т.к. занимался мало. Видимо, стал постарше (окончание 7 класса).
Наши отношения выходили за рамки чисто музыкальных занятий. Даже после смерти она была проводником в Большой Мир: ее хоронили по еврейским канонам как пострадавшую от репрессий на деньги и по правилам еврейской общины. Такого я больше никогда и нигде не встречал.
В молодости в группе из 3-х подружек одна рассказала политический анекдот, а другая на них донесла. Рахиль Давыдовну посадили (не помню срок), причем, она даже не обижалась на доносчицу, объясняя это рисками: «Если бы я донесла, то ее бы посадили». Муж от нее отказался – тоже без обид: «Зачем ему ломать жизнь?»
Когда я стал студентом, ее частично парализовало. Она жила одна, но ее поддерживали взрослые выпускники. Чтобы оплачивать сиделку и покрывать прочие траты, она начала распродавать книги. При посещении я увидел и взял почитать брошюру по публикациям газеты «Правда» о нашумевшем процессе над троцкистами 1938 года (где были Бухарин, Рыков и особенно поразивший меня гротескными показаниями Крестинский). Это был жесткий удар по представлениям о сталинском периоде власти – тогда уже появлялись критические оценки, но они выглядели более частными, могли быть интерпретированы иначе, а это было документально.
У Рахиль Давыдовны занималась дочь Тамары Моисеевны Дацковской. Тамара Моисеевна преподавала в математических классах соседней школы 511 (нонче здание 3 школы 2000). В итоге после окончания 7 класса школы 586 я поступил в математический класс школы 511 – это был последний учебный год перед старшими классами (как 9 класс сегодня).
Пацаны сразу начали проверять на вшивость – прошел, сдружился и с сильными в науках ребятами, и с конфликтной группой. Класс был сильнее – и это было интересно.
Весной из нашего класса в школу 179 прошли собеседования в физический класс Вадим, Андрей и я, а Наташа – в математический. Одна из лучших физмат-школ Москвы стала для меня 4-ой по счету. Там же позже учились моя сестра (моложе на 5 лет) и брат жены (еще плюс 2 года).
Особый поклон директору школы Екатерине Харлампьевне Дмитриевой, ветерану войны, собравшей под крышей своей школы яркий букет. Думаю, именно ее военное прошлое позволило держать «крепкую крышу», ибо после ее ухода на пенсию наша школа тоже попала под каток, как и многие другие спецшколы Москвы. Одним из первых тогда ушли нашего Брона.
В этом букете самый яркий для нас был Владимир Владимирович Бронфман – он набирал наш физический класс. Позже я с ним встречался уже как коллега, когда его вытеснили из нескольких школ. Приютил наш же выпускник, который был на пару лет старше меня, а тогда уже академик – на территории ИТЭФ (Институт Теоретической и Экспериментальной Физики на Севастопольском проспекте). Брон с группой коллег набирал там школьников естественно-научной направленности и занимался в своей логике. Практически до последних дней он нес науку заинтересованным школьникам. Кстати, в нашем классе тоже вырос один академик – Леша Забережный (вирусолог) – отмечали его выборы в 2025. Он подписал предисловие к моей книжке по акустике.
Другой яркий преподаватель нашей школы – Николай Николаевич Константинов. Программа обучения математическому анализу породила понятие «константиновская школа». НикНик был очень мягким человеком и очень общительным. Он вел параллельную группу по матану, а мою вел довольно жесткий Борис Михайлович Давидович (БМД), который чуть не выпер меня из школы: я никак не мог пробиться через новую для себя логику. Зато когда удалось, было ощущение, будто кто-то тумблером в голове щелкнул. Очень ценю тот щелчок! БМД не оценил, поэтому второй год я занимался в группе НикНика.
Для нашего физического класса вместо уроков труда был физический практикум: мы придумывали установки для физических экспериментов и потом выполняли их. Это был серьезный вызов и по погружению в тему курса физики, и по мастеровым навыкам. Были там и разные казусы.
Например, среди прочих была установка для построения эквипотенциальных поверхностей: в плоскую кювету типа фотографической наливался солевой раствор, в него погружались разной формы контактные площадки (анод и катод), на дне лежал лист бумаги, а персонаж, проводящий эксперимент, должен был щупом находить точки с одинаковым электрическим потенциалом и делать карандашом риску на бумаге – так постепенно формировались видимые линии одного потенциала. Этот эксперимент требовал подключения к постоянному напряжению.
На столах рядом были розетки 36В постоянного тока и 220В переменного. Наши юмористы изображали недоумение на лице и просили экспертной поддержки у одноклассника: дескать, почему-то бьет током? Наивный «эксперт» осторожно засовывал палец – ничего. Ему предлагали поставить туда второй палец. Человек уже довольно спокойно с недоумением ставил второй – тут его било, и довольно ощутимо. После этого я очень хорошо понимал, что такое «шаговое напряжение».
В нашей группе (выходцы из 511) было более банальное развлечение. Для фигур Лиссажу нужен был осциллограф. Оборудование было старое, тяжелое: я его нес, а Вадик громко кряхтел. Все вокруг поучали его, как кряхтеть более правильно.
Приятно вспомнить летнюю практику после 9-го класса на заводе алюминиевых сплавов в лаборатории спектрального анализа. Нас там было пятеро. Остальных распределили по другим местам Москвы (сегодня я понимаю, что организовать такую практику для полсотни учеников было непросто). Мы месяц ежедневно приходили на завод, участвовали во всех экспериментальных проверках продукции завода: живьем посмотрели на спектрограф, экспонировали и проявляли на стеклянных пластинках спектры (и свои фотографии), ощутили ритм и специфику работы реального производства. И это была первая зарплата!
Школа 179 стоит в самом центре: рядом с Колонным Залом, напротив театра оперетты, практически во дворе современной Думы, точнее «за спиной» Нового Манежа, где в наше время был музей музыкальных инструментов Глинки. В кинозале на Пушкинской мы не раз развлекались мультфильмами вместо уроков, комментируя двусмысленными шуточками сюжет и наслаждаясь смешками на них взрослых мам, сидевших с детьми. За 2 года обучения исходили пешком весь центр. Мои дети уже в 21 веке удивлялись, как я так легко ориентируюсь в переулках в Центре.
Обычно на выпускной гуляли, начиная с Красной Площади, которая тоже рядом. А мы были первыми (1977), кого заперли на всю ночь, потому что годом раньше идиоты-выпускники других школ устроили там поножовщину (уже после ухода наших). По ранней Москве тоже приятно пройтись после 6 утра, когда нас выпустили.
Мысли о жизни было бы эффектно начать рассуждениями о смерти, вспоминая переживания 6-летнего ребенка: именно тогда меня посетило откровение о смертности. Не помню, что послужило поводом, но хорошо запомнились переживания, что бабушки-дедушки не вечны, а там и родители…
Почему-то собственная смерть меня не так сильно волновала. Возможно, потому что я боялся остаться без взрослых: не раз ревел, собирая вокруг сердобольных прохожих, когда родители, не желая тащить меня в магазин, просили подождать на улице (жизнь в сплошных длиннющих советских очередях современным детям неведома). А вдруг они ушли через другую дверь, а меня оставили?
Мне кажется, что тема смертности мучила меня около недели (возможно, погрешность детского воспоминания). Но потом щелкнуло, как тумблером: ну, так что, – это же не завтра, а когда-то потом?! И потом всю жизнь воспринимал смерть как нечто естественное – даже волновался, что получается как-то неправильно: слишком холодно, когда все вокруг так эмоционально переживают. Для меня теперь это печальный ритуал эмоциональной поддержки близким.
Раз уж про смерть, живу с недоумением, похоронив родителей, что их тела не идентифицировались с ними самими. Даже внешне выглядели очень отдаленно похожими: чужие люди были больше похожи на себя при жизни, чем мои родители.
Самым ценным на этапе Царицыно (6-16 лет) было взросление. Район спальный, вокруг места деревень, подмятых городом, аудитория рабоче-крестьянская и ИТР не слишком высокого уровня. Никаких усилий учеба не требует, поэтому родители искали вариант дать нагрузку моим способностям.
Помню, мне не сразу доверяли зажигать газовую плиту, поэтому обед оставляли в термосе: наполовину суп, а сверху в полиэтиленовом пакете закрепляли крышкой второе. В результате частенько пакет подплавлялся и я ел единое перво-второе блюдо. Это было недолго, но запомнилось: съедобно, но лучше раздельно.
Симпатизировал я ребятам хулиганской направленности: они были простыми, но надежными. В стычках с чужими (нечастых) никогда не оставляли поле конфликта. Были и подленькие, но я дружил с надежными. Надежность казалась важнее умностей. Кто был поумней, не раз подставляли. Ну, и детская любовь зрела – это важно для взросления, но не для публикации.
Двор был институтом социализации: там мы бегали по плитам строящихся новых домов, там играли в футбол, хоккей, чижа, жопки (типа салки мячом по конкретному месту), там сталкивались лбами между собой и чужими, там на пустыре у нас была отрыта землянка… Туда перекидывали через забор детсада мою сестру – ну, не ходить же вокруг через центральный вход. Одноклассник Васька Захаров из нашего дома любил кидать вверх кирпич, чтобы все разбегались. Я не разбегался, но однажды непривычная нотка в его привычном «атас» заставила оглянуться и отодвинуться таки. Во время каких-то ремонтных работ были открыты канализационные люки, а мы (классе в 5-м) прошли по канализации почти полрайона, пока был виден свет от открытого люка впереди. Опасно! Но зато до сих пор помню.
Я уже работал в школе, когда обсуждалась задача увести детей с улиц. Увели. Хорошо ли стало? Не уверен.
Можно вспомнить пионерские лагеря, где тоже были значимые акты социализации: в частности, постигая тайны деторождения, трудно было поверить, что родители занимались такими глупостями (возраст началки). Но лагеря я не любил. Прежде всего, за скучные пионерские линейки и за тихий час, поскольку днем не сплю лет с 4. Правда, после 8 класса я в лагеря больше не ездил.
Родители с работы приходили довольно поздно, часам к 7-8 вечера, и за сестру отвечал я. Это не было чем-то неординарным – все так жили. Поэтому довольно странно сейчас видеть агрессию служб опеки в отношении родителей, которые оставляют детей одних, в том числе уходя в магазин?! Мать с грустью вспоминала дни со слякотной погодой «когда хозяин собаку на двор не выгонит», а мы ее встречали во дворе, потому что «велели воздухом дышать». Веселее было, когда народ играл, например, в хоккей: сестра стойко стояла на воротах, несмотря на синяки от шайб, хотя мне за это периодически попадало от родителей.
Я был строгий старший брат (на 5 лет), но справедливый – это в недавних воспоминаниях сестра подтвердила: оказывается, ей даже обидно было, что возразить мне было нечем.
После какого-то гриппа у мамы появилось осложнение – воспаление в мозге (арахноидит). Ее часто мучили головные боли. Было тяжело смотреть, как она качалась по дивану от боли. Ей немного помогало, когда я копался пальцами в волосах, по голове. Со временем удалось найти лекарства и курсы лечения, которые смягчили состояние, но характер ее изменился – она стала жестче. Думаю, и это могло повлиять на ее отношения с отцом, что, в конце концов, привело к их разводу.
До 7 класса включительно я был довольно послушным ребёнком. У нас было принято объяснять разные требования. Если я понимал суть требований, то трений не возникало. Можно вспомнить конфликты ближе к 7 классу, но это случалось редко.
В 8 классе я стал жестче. Наверное, поспособствовал переход в новую школу (маткласс) – включился механизм новых отношений как раз на этапе психологических изменений. Я стал поактивнее, начинал претендовать на лидерские позиции.
Уже тогда у меня начало проявляться стремление выделиться, не быть «как все». Наверное, и курить я не начал в значительной мере, потому что многие начали.
Наверное, важно, что я прошел несколько школ и впитал, пусть неосознанно, возможность выбора, наличие разных возможностей и разных ценностей. Люди сильно зависят от устоявшихся отношений: встречаясь много лет после школы, ведут себя так, как было принято тогда, еще в школе, хотя все уже стали совсем другими.
9 класс снова в новой школе. Я все чаще выбираю активную роль: и в конфликте с местными ребятами, привыкшими на выходе «стрелять 10 копеек», и в организации дискотек в школе с живой музыкой (директор разрешала нам собирать деньги и проводить такие дискотеки), в других активностях.
В старших классах резко осложнились отношения с родителями. Причем, если раньше отец был довольно мягкий и все жесткие рамки были в общении с матерью, то теперь мы часто и жестко спорили с отцом, а мама выступала смягчающей силой. Она вспоминала: «боялась вас оставлять один на один – вдруг подеретесь».
Наверное, стоит вспомнить рефлексивное откровение маме про старшую школу: «Когда мы в толпе, мы способны на то, что в одиночку я себе не позволю».
На этом этапе отец нашел вариант обмена квартир: мы переехали из Царицыно в Перово. Там тоже была 2-комнатная хрущевка, но угловая, с двумя окнами, поэтому нашу фамильную хельгу (еще с Красного Строителя) поставили поперек, разделяя зоны меня и сестры. Мне тогда было лет 15-16, а ей 10-11. По утрам мы с отцом вместе ехали по синей ветке – так было удобнее, без пересадок. В хорошую погоду ходили за 40 минут через Измайловский парк к метро «Измайловская», а в плохую погоду – от кинотеатра «Слава» на автобусе в давке до «Измайловского парка».
Помню, как в Перово 30-летний Толик (кузен отца по матери, бабе Лизе) привозил молодую жену Беллу из Зеленограда. Он был из Кременчуга после службы в армии (его призвали поздно, на грани возраста). Наверное, их сестра отца познакомила, жившая в Зеленограде.
Большинство занятий проходило в новом комплексе зданий МИРЭА на Юго-западной, а пару дней в неделю – в старом здании на Соколиной горе и в лаб-корпусе неподалеку (Кирпичная). Из Перово было удобно ездить в старые здания вуза – на трамвае минут 20-30 до места.
Вскоре (примерно на 2 курсе) отец снова нашел вариант обмена квартиры – на сей раз в сталинское здание прямо на Валовой. В конце цепочки была 3-комнатная на окраине Москвы, но промежуточная 2-комнатная на Садовом кольце в 3 минутах от метро Павелецкая всем так понравилась, что он обрубил следующую. Со временем, когда я уже женился и мы с женой жили отдельно, ее снова обменяли, но до сих пор с удовольствием вспоминаем этот дом, проезжая мимо.
На этом этапе жизни в вузе я довольно много читал. У деда с бабой были разные собрания сочинений: Золя и Гюго – прочитал практически полностью (теперь стоят у меня). В детстве тоже любил читать, но студент более зрело воспринимает прочитанное. Теперь понятно, что и студент еще недостаточно осознает проблемы человеческих отношений – он только приближается к полноценной ответственности, а отношения опираются на ответственность.
Жизнь в МИРЭА можно условно разбить на 3 этапа: до 3-го курса, до 5-го и выпуск. Первый этап – пока учеба давалась легко, поэтому акцент был на внеучебные активности: олимпиады (как мы выводили МИРЭА в высшую лигу), туризм, музыка, карате. Карате мне хватило на полгода, ибо снова начало пухнуть колено – это уже происходило на этапе поступления в вуз. К счастью, ношение мягкого наколенника сравнительно быстро снимало проблему, но пришлось отказаться от нагрузок. Гитару я потерзал пару лет – потом надо было выбирать: или гитара всерьез, или туризм. Я выбрал туризм. Для песен у костра полученных навыков хватало с запасом. Раньше на этапе окончания музыкалки в 7 классе стоял аналогичный выбор: то ли всерьез двигаться в музыку, то ли всерьез в математику/физику.
Студенты получали стипендию 40 рублей. Для сравнения, инженерная зарплата была примерно 120-140, уборщицы 70-90. Обедали за 30 копеек. За эти деньги в столовке МГУ был полный обед, у нас чуть пожиже (без первого или без салата).
Однажды я и Людка Пустовенкина пропустили день выдачи (староста группы раздавал) и народ решил повеселиться: дружно разменяли обе наши степухи в метро на медяки (тогда стояли автоматы на вход по 5 копеек) – и выдали нам обоим на следующий день общий полиэтилиновый пакет. Я их огорчил – принес к окну размена в метро и попросил обменять. Тетенька недоверчиво выслушала, но потом вкинула их в машину – оказалось, один пятак где-то потеряли. Дела было на 5 минут.
Подработка считалась мужским подходом. В мифах и легендах студенты подрабатывали грузчиками по ночам, но я лично таких не видел. Когда я поделился желанием подработать и упомянул о такелажных работах, отец предложил вариант разнорабочим в подмосковном зверосовхозе (Кучино). Он как ГИП его сопровождал и свел меня с главным инженером. Там разводили пушных зверей: лиса, песец, соболь. Самой приятной работой было чистить снег с крыш. Я, в свою очередь, стал бригадиром студентов с нашего потока, когда был запрос. Желающих было немного, но человек до 10 приводил.
Запомнился эпизод с ремонтом загона для сторожевых собак, которых выпускали по ночам вдоль всех заборов. Моей бригаде (студентов) поручили поправить один из столбов загородки. Столб сильно покосился внутрь загона – оттянуть его снаружи не удается. Внутрь загона никто идти не хочет, хотя уже примерно час, как собак посадили на цепь. Я «старшой» – иду сам. Вход в углу. Заглядываю – в противоположном углу (метров 500-600) видна собака. До нашего столба метров 100. Начинаю идти к нему – с той стороны ленивый «гав». Ну, думаю, сторожевой собаке положено. Дохожу до столба, отжимаю его, ребята фиксируют – из противоположного угла ленивый лай. Неторопливым шагом выхожу, закрываю дверь. Едва подхожу к своим, мимо нас неторопливо пробегает московская сторожевая, смотрит на нас и убегает в свой дальний угол. Будь там кавказец, я бы вряд ли убежал.
2-й этап в МИРЭА связан с необходимостью серьезнее учиться. Уже на 3-м курсе я почувствовал, что школьного заряда недостаточно: экзамены сдаю, но субъективно остается ощущение неполного осознания. Сегодня, с высоты педагогической умности, я бы поязвил про различие обучения (экзамены и отметки) и образования (картины мира). Тогда это было ощущение неполноценности знаний и осознание необходимости более глубоко и регулярно учиться. Туристическая активность мешала, но осознание произошло: 4 курс изначально пошел всерьез.
В то же переходное время 1980 мы сблизились с Верой: в начале похода по Гутаре я получил отлуп, но он стал поворотным моментом развития отношений.
3-й этап связан с концентрацией на дипломе и на реферате по научному коммунизму (описал отдельно как политику). И старт новой семьи – на 5 курсе.
В водный туризм меня вовлекли харьковские родственники. После 9 класса (предвыпускного) они взяли меня с собой в байдарочный поход на речку Гауя, что течет на границе Литвы и Латвии. В следующее лето (перед поступлением) родители не отпустили меня с ними на Урал, но потом мы вместе не раз ходили: и на алтайскую Бию и на кавказские реки (верховья Пшехи и Белой, Алазани, Кодори, Храми). Хорошего туристического снаряжения тогда в продаже не было, поэтому увлеченно занимались конструированием и изготовлением самодельного – этим увлекались практически все активные туристы того времени. Мой непомерного объема рюкзак по прозвищу «Шкаф» до сих пор лежит где-то на тур-антресолях – даже пригодился несколько раз детям для нестандартных задач в наше тур-изобильное время.
Турклуб, про который упоминали на дне открытых дверей МИРЭА, закрылся перед нашим приходом – с выпуском лидера Жоры Коваленко. Я поступил в связку школ начальной и средней туристической подготовки Спартак (около Арбатской) – это дало теорию, навык и право водить группы до 3-й категории сложности. Попутно занялся возрождением турклуба в МИРЭА – это стало моей индульгенцией от комсомольских и профсоюзных поручений. На профсоюзные деньги удалось купить несколько байдарок для клуба. Кафедра физ-ры МИРЭА помогла найти Жору – он обосновался в Черемушкинском районном турклубе.
После первого и второго курса набрать постоянных желающих не удалось, хотя по одному походу летом провели, фотками и стендами отчитались. На мои потуги раскрутки турсекции пришла Ольга Надеждина. Она училась на моем курсе на факультете АСУ: девушка активная, родители водили ее в водные походы – подключилась к набору новых людей.
Начало 3-го курса окупило усилия двух предыдущих лет: на приглашение в поход пришло много народу – записалось человек 50. Но наиболее значимыми для турсекции стали 1-курсники с моей специальности, которые раньше ходили в зимние походы со своим классом, а теперь решили попробовать воду. Они стали ядром клуба – мы очень интересно походили в походы до моего окончания. В ядро также вошли Ольга и ее двоюродная сестра Вера с подругой, поступившие на 1 курс АСУ.
Этот год (1980) стал ударным по туризму. Первый поход был организован ранней весной, когда реки только вскрываются. Мы планировали пойти на подмосковную Пахру, но зима затянулась. А когда за два дня до намеченного старта кто-то из проезжавших там на электричке сообщил, что на реке еще стоит лед, пришлось планы менять. Сдвигать сроки было бессмысленно – слишком все было увязано.
В это время в Москве в командировке был Вова – дядя из Харькова, лидер наших походов по линии родственников. Он уверил, что Северский Донец уже вскрылся, что они по нему ходили и могут дать лоцию. Он возвращался домой накануне. На смену планов оставался 1 день. На удивление, большинство согласилось на резкий разворот с Пахры под Москвой на Северский Донец под Харьковом. Вечером я рванул первым, чтобы успеть до приезда остальных посмотреть лоцию и все обсудить. Брат встретил на вокзале с готовой лоцией и помог быстро сориентироваться с электричками.
Первый день из трех был просто шикарный: солнечный и теплый. Второй день был уже пасмурный, а на третий нас прямо в байдарках засыпал снег. Река разлилась, текла сквозь лес, стрежень и места для стоянки искать было непросто.
Каждый день часть группы уезжала домой. Завершали поход человек 7 самых стойких. Возникла смешная ситуация, которая запомнилась всем надолго. Когда мы мокрые и промерзлые вылазили из байдарок, выяснилось, что у Веры все вещи мокрые. Я возмутился, почему нет гермоупаковок из детской клеенки (технология подробно обсуждалась и демонстрировалась) – в ответ она гордо выдала новые аккуратно увязанные гермоупаковки, лежавшие отдельно. А вещи мокли в мешках из полиэтилена, потому что родители ходили в водные походы и именно так их хранили.
Мы быстро поставили палатку, вкинули туда спальники, велели Вере снять все мокрое и греться в спальнике, а ее вещи коллективно сушили на костре. Дабы избежать простуды как авторитетный руководитель похода налил в ковшик немного спирта, кто-то (Ольга или Юлька) воды на запить, залезли в палатку – спит. Бужу. Поднимается столбиком прямо в спальнике сонная. Я говорю :
– Пей
– Это что?
– Пей.
Пьет. Морщится. Пытаемся дать воду, дескать, запей. Она молча отворачивается и откидывается обратно спать. Мы с водой вылазим, посмеиваясь. Утром ворчала недовольная – что и зачем мы ей подсунули? Не заболела.
На майские сходили на пару рек (2 категории сложности) – по верховьям Пшехи и Белой. А летом пошли в самый запоминающийся поход 3 категории сложности по таежной реке Гутаре, где люди жили только в верховьях и внизу. Отъезд в поход наложился на Олимпиаду и похороны Высоцкого.
Про походы можно много рассказывать. К 5 курсу турсекция уже раскрутилась – даже начались конфликты с новыми членами. Всем турклубом провели общеинститутский туристический зачет в рамках Дня первокурсника, раскидав сеть маршрутов по северу Подмосковья с митингом у монумента защитникам Москвы на высокой горе в Яхроме. И начали дрейф к Черемушкинскому турклубу.
Я оформил 1-й спортивный разряд – немного не хватило до кандидата в мастера спорта. После окончания вуза с рождением детей туристическая активность резко снизилась. К сожалению, со временем на природе у меня стали сохнуть пальцы до образования кровавых трещин, поэтому перестал ходить в походы, хотя подчас очень не хватает ощущения единения с природой.
Считаю, что туризм стал одним из важных факторов, формировавших меня, поэтому и детей старался к нему привлечь.
Если буквально «по крышам», то первая была в виде кирпичного барака на Красном Строителе. Вторая в Царицыно (мои 6 – 16 лет). Третья крыша на пару лет в Перово на стыке школы и вуза (перекресток 2-Владимирской и Металлургов). Потом Павелецкая, когда я учился на 2 курсе МИРЭА. Дальше, когда родители уже были в разводе, сестра с семьей разменяли эту 2-комнатную на 3-комнатную в Кунцево (уже без меня). Отец еще при мне ушел без ничего.
С этими крышами можно упомянуть дачный период. Когда я учился в 8-9 классах родители снимали дачу в Валентиновне (за Болшево, Ярославская ж/д),.
В Валентиновке мы проводили лето 2-3 года подряд. Там была устойчивая компания с Жанной (дочь маминой сотрудницы) и Димкой (из семьи заядлых велосипедистов, живших по соседству). Мы наматывали на велосипедах по всем окрестностям, а Димка учил чинить велосипеды. Особым шиком было отладить так тихо, чтобы люди не слышали, как мы подъезжаем. Пугать мы не стремились, но когда они вздрагивали, это был признак качества работы. Жанка умудрялась постоянно врезаться во все, что было в поле зрения, оставаясь всегда целой. Ее велосипеды (из проката) мы постоянно чинили.
Там же был любопытный сюжет с 3-мя цыплятами, которые по весне бесхозно бегали около платформы. Сначала мы поселили их под раковиной в Царицыно. Вонь на кухне стояла изрядная. Мать ворчала, но терпела. Выводили гулять во двор – вокруг вся ребятня крутилась. Когда выбрались на дачный сезон в Валентиновку, местные звери их постепенно разгоняли. Последнего уже в августе – так что трагедии «съесть» с нами не случилось.
В 1977 деду Грише (отцу моего отца) продали дачный участок в паре километров от платформы «43 км» Горьковской ж/д (от завода или техникума в Электростали). Там раньше были торфоразработки. Огромные площади нарезали на товарищества с участками по 4-5 соток. Между ними озерца с черной торфяной водой. Уже там летом перед поступлением в МИРЭА я спал с открытым учебником, делая вид, что готовлюсь (в поход-то не отпустили).
Вера позже довольно метко называла эти пространства «сотами»: заметно комфортнее было на даче ее деда в Березках (получал после войны). Сестра с семьей сначала лето проводили там, на 43-м, а когда перестали, участок продали.
Прежде, чем углубляться в описание молодой семьи, а потом уже и немолодой, стоит вспомнить мою исходную семью, поскольку все мы несем ее дальше: родители волей-неволей программируют детей, хотя и не полностью.
Мои родители из Кременчуга. Семьи знакомы, но близко они познакомились на учебе в строительном институте в Полтаве. Мать изначально туда поступала, а отец провалился в МЭИ (московский энергетический) – в полтавский его пристроили по знакомству. После 2-го курса ему удалось перевестись в московский инженерно-строительный (МИСИ), но он уже, видимо, запал на маму.
Отношения у них непростые. Мама предпочитала своего однокурсника Мишу, если верить ее младшей сестре. После вуза ее направили по распределению в Гурьев (Урал). Там ей было одиноко и грустно. Этот Миша за ней не приехал, а отец приехал. Мама дала согласие, а слово у нее твердое. Потом этот Миша пару раз приезжал в гости – но на том и все. Подозреваю теперь, что мое имя не только в честь первой буквы имени деда Муни.
Характеры у родителей совсем разные. Мама твердая, прямая, с жесткими ценностными рамками и неприятием тех, кто в них не вписывается. Пожалуй, только мне многое прощалось, и то не сразу. Отец воспитан в жестких рамках, умеет в них лавировать, чтобы и не нарушить рамки, и сделать, что хочется. Всю жизнь пытался манипулировать, но делал это очень неумело: сразу было понятно и вызывало раздражение. Но добрый, что смягчало его неумелые манипуляции: как только понятно, куда клонит, можно принять решение: согласиться или отказаться.
У мамы в семье отец (дед Муня) был руководителем, принимавшим ответственность на себя, а мать (буся Соня) – тихим домашним очагом, но с сильным внутренним стержнем, и очень обидчивая. Веселая особенность их отношений, что дед боялся ее щекотки: если видел, как буся щекочет подмышку висящего на стуле пиджака, кричал «перестань». При этом от остальных щекотки не боялся. После войны язву выхживала буся – так говорила мама. При всей тихости она была сильной внутри.
В семье отца командовала его мама – баба Лиза. Возможно, потому что у нее был диабет и она жила строго по времени уколов и приемов пищи. Возможно, потому что была старшей дочерью в семье, глава которой (мой прадед Захар) привык всеми руководить. Мою сестру назвали Зоей по первой букве этого прадеда.
Дед Гриша во всем бабе Лизе потакал, но, в отличие от моего отца, я не замечал у него попыток манипуляций. Дед был спец по обработке металла резанием, работал на заводе тяжелого машиностроения в Электростали (Подмосковье, Ногинский район) и преподавал в техникуме. Позже, на пенсии, уже в Зеленограде, преподавал в ПТУ. Меня дед и отец частенько звали «Миханик».
Отец, как понял, совершил в жизни два бунта против своей мамы: съездил в альплагерь, когда учился в институте, и женился без учета ее мнения. Так он оказался между двух жестких женщин: моей мамы и своей мамы. Его мама при встречах давала свои указания, а дома он получал втык от моей мамы, если своими манипуляциями пытался им следовать. При личных встречах, как я теперь понимаю, шла тихая война.
С некоторого момента мама полностью отказалась ездить на встречи с бабой Лизой. Отец один возил меня с сестрой к ним в гости. При этом мама всегда хорошо относилась к деду Грише. Когда какие-то поучения начали проявляться от Аллы – папиной сестры, – осложнились отношения и с ней (справедливости ради, у Аллы испортились отношения не только с моей мамой, но и с женой Толика, а также с их двоюродной сестрой Людмилой, но позже).
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
