Страницаиз2
Книжный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Нужны ли мемуары? Неспешные рассказы дедов-бабов казались скучными и странными в детстве. Зато теперь они помогают воспринимать окружающую жизнь, подверженную исторической пропаганде: память предков помогает верить одним оценкам событий и скептически воспринимать другие.
Для автора мемуары – ностальгия по личному жизненному квесту, причем с трепетной надеждой, что он кому-то окажется полезен. Здесь нет скандалов. Даже упомянул не всех, с кем пересекался, – только ключевых по смыслу воспоминаний. Отразил только то, что показалось значимым – многое упустил. Вышло немного критично, ибо я Баба-Яга по жизни, – но ничего шокирующего.
Мне нравится модель жизни как веника: жизни на работе и дома совсем разные, причем видов работы несколько; совсем другие жизни в командировке и в отпуске, в походе и на даче, в кино… Все как раздельные веточки в венике, которые объединяются в одном человеке, врываясь иногда (не всегда!) в канву друг друга.
Показалось удобным (с веником в голове) разложить воспоминания на 3 блока:
• По делу – хронология деловой активности (только канва)
• По жизни – семейное, ситуативное, мозаичное.
• По духу – рефлексивные обобщения, ценностные штрихи
Еще выделил две специфические главы – как приложения:
• детали трудовых подвигов в хронологии трудовой книжки (Трудовая как роман)
• остро воспринимаемые темы политики и идеологии (Фобос и Демос)
Надеюсь, вынесенные разделы тоже будут небезынтересны.
Публикации из сети здесь не дублирую: доступны на личном сайте m.kushnir.pw или через блог medwk.blogspot.com. Есть подкаст (аудио), есть видео.
Юность – это выбор вектора движения. Практически все, что было потом, опирается на события юности. Иногда удается отрефлексировать некоторые признаки, проявившиеся в юности, которые не признал тогда как значимые, а они проявились в дальнейшем. Впрочем, возможно это искусственная логика: как любил говорить мой тесть, скажите, что нужно расшифровать, и мы расшифруем даже из «Что такое хорошо и что такое плохо».
Вспоминая выпускные-вступительные, хочу напомнить, что ЕГЭ фантастически облегчил лето современным выпускникам. 5-6 экзаменов в школе и потом 4-6 в вузе. Это если не было неудачной попытки поступить в вузы «первой волны»: провалившись там, надо было снова сдавать – уже в основном потоке. И шанс тогда был подать не в 5 вузов (потом выберу), а сразу в единственный на конкретную специальность. До ЕГЭ многие мечтали о едином независимом варианте экзаменов: на фоне взяточничества и произвола на экзаменах в прессе бурно обсуждали разные возможности. Прежде всего, беспокоили экзамены в вузы, но бывали проблемы и в школе.
Заряд, который нам дал физмат класс, позволил не только легко поступить, но и практически без усилий учиться. Спасибо, группа у нас попалась сильная. Были, конечно, и слабые студенты, но тон задавали сильные.
Из учебных достижений приятно вспомнить, что именно мы на различных студенческих олимпиадах вытянули МИРЭА в высшую лигу вузов практически по всем физмат и техническим дисциплинам. Приятно было встретить в своей команде ребят из других спецшкол, с которыми мы познакомились раньше на школьных олимпиадах.
Успешных участников студенческих олимпиад часто аттестовывали «автоматом», что облегчало бремя учения и повышало стипендию. Освободив время, мы занялись разными творческими инициативами.
МИРЭА на старших курсах предусматривал работу на базовых кафедрах – в логике ФизТеха. Нашей базовой кафедрой был Акустический Институт имени академика Андреева (АКИН). Ведущие специалисты читали нам спецкурсы, а на 4-м курсе распределяли по лабораториям, куда мы ходили сначала день в неделю. Кстати, больше в МИРЭА электроакустики нет – выяснилось это, когда я пытался поделиться с ними своей брошюрой «Акустика на пальцах» (ЛитРес). Я надеялся, что она окажется полезной для курса «Введение в специальность», которая была у нас на 1 курсе. Вполне интересный был курс с достойной ориентацией в приложениях акустики. Впрочем, факультет тоже другой – длинная череда метаморфоз.
Я постарался попасть в лабораторию медицинской акустики. Еще на этапе окончания школы меня вдруг стукнула фантазия про медицину. Но поступать в медицинский вуз было не проще, чем в технический, а в технический я был готов явно лучше. Вопреки ожиданиям, вместо медицины мне поручили спаять усилитель. Постепенно понял, что мы с однокурсницей в этой лаборатории обуза, и приблизиться ни к медицине , ни к акустике мне там не удастся, или нескоро удастся. Я наворчал нашему куратору – и нас перевели. В новой лаборатории занимались аэродинамическими свистками: уже акустика, а не радиодело.
Меня несколько напрягало, что свистки теоретической модели не имели. Точнее, модели были, но как подгонка под эксперимент: если про струну понятно, как и почему она звучит, то про свистки только предположения. Зато экспериментов было много: изменяя разные параметры свистка мы отслеживали, как от них зависят акустические показатели – частота, амплитуда, спектр, диаграмма направленности…
На диплом мне дали готовый чертеж установки для порошковой металлургии: получения металлического порошка, в котором струйки жидкого металла, стекающие из «лейки», озвучивались свистками нашей конструкции. Монодисперсность металлического порошка (однородность размера гранул) от этого заметно повышалась. Мой инженерный вклад был в расчётах свистков и экономического эффекта относительно порошка без свистков.
Стоит вспомнить, что чертил я довольно грязно, поэтому чертежи, ползая внутриутробным сыном по ватману, рисовала молодая жена. А я, паразит, когда ехал к руководителю, забыл рулон с чертежами в трамвае. Пришлось им снова поползать. Зато я ей потом, через пару лет, отлаживал программу для диплома на ЕС ЭВМ у себя на работе. Так что… семья рулит!
Характерным для моей деятельности всю жизнь было то, что я перестраивал попавшие в мои руки объекты. Мне нравится кураж перемен: и в задумке (фонтан мыслей, отбор наиболее продуктивных), и в дискуссиях, на которых нужно убеждать (мои идеи часто выходят за рамки общепринятых подходов), и радость/гордость, когда мои необычные идеи наглядно проявляют свои ранее неочевидные преимущества, и даже спокойное умиротворение, когда все начинает устойчиво работать, а ранее необычное становится обычным. Когда реконструкция доходит до устойчивого состояния, становится скучно – пора искать новый объект.
Март 1983 старт в НИИхиммаш. В советских НИИ занимались не только наукой – на руководство налагалась масса общественно значимых обременений, никак не связанных с задачами НИИ. На этот социальный оброк гоняли либо молодых (типа «за пивом»), либо специально принятых на работу. Например, в соседнем отделе сидел на формальной должности откровенно деревенский мужичок для работы в подшефном колхозе, на овощебазах и для прочих отвлечений. Страна посмеивалась над этим непрофильным применением НИИ, причем публично (известны интермедии разных юмористов), но ничего не менялось.
Мне нравилась акустика, но я хотел реального дела, а меня постоянно гоняли на всякие побочные дела. Даже когда в остальное время я придумал проект нашего профильного оборудования, конкурентноспособного с западными образцами, меня не стали воспринимать всерьез. Наверное, будь я более терпеливым и менее амбициозным, спустя несколько лет мне бы доверили что-то свое. Но меня давила рутина. Поэтому, когда Вовка Коган (однокашник МИРЭА) рассказал про место, где нужно пасти компьютерный класс (его школа 45), пришел к Леониду Исидоровичу Мильграму, директору школы, что и определило во многом мою дальнейшую судьбу.
Про Мильграма много легенд. Он, действительно, глыба своего времени. Но, по мне, далек от умильных оценок, которыми его обычно награждают. Он умел видеть большие цели, умел в советских отношениях находить непростые решения, был крепкой крышей для своих сотрудников, защищавшей от внешних негативных воздействий, и умел делегировать ответственность. Он был олицетворением лозунга Сталина «кадры решают все», хотя сам к Сталину относился негативно – его отец, которым он гордился, был разведчиком и попал под репрессии. Мильграм особенно гордился тем, что его отец, несмотря на пытки, никого не назвал.
Мильграм декларировал, что настоящий руководитель не боится принимать на работу людей, которые по квалификации сильнее его. Его кадровая политика – найти классного специалиста и отдать ему полностью направление деятельности. Потом отслеживать по неким крупным маркерам. Если все двигается удачно, всячески поддерживать. Если маркеры не достигаются, подправить. Если не поможет, выпихнуть, сменив на другого лидера. Увольнять не любил – психологически выдавливал: дискомфортным отношением и неудобной нагрузкой.
Его доверительность имела 2 преимущества:
• руководителю нет необходимости отслеживать все нюансы,
• можно минимизировать оплату усилий работника, поскольку свобода для творческих людей тоже дорого стоит, особенно в Советском Союзе.
Портила все эти красивые и довольно современные подходы к руководству любовь к наушничеству. «Я сын разведчика!» – любимая фраза, которую он гордо произносил, когда собеседник удивлялся, откуда он узнал обсуждаемое. Он любил все про всех знать, чем пользовались любимчики, само наличие которых уже неприятно. Причем, любимчиками часто становились умные лизоблюды и наушники – тупые формы лести и стукачества он не принимал.
Для советской школы у него была очень демократичная обстановка, допускающая самые разные обсуждения. Но, по большому счету, это была красивая ширма. Он был не чужд артистизма и всячески поддерживал его во всех проявлениях. Тем, кто принимал эту среду за истинную демократию, приходилось столкнуться с противодействием. Возможно, в советском обществе нельзя было слишком расширительно принимать демократические принципы и это выработанная защитная реакция, но на фоне красочности демократической ширмы сталкиваться с подчас подлым противодействием втихую было неприятно.
Даже сын столкнулся с этим, когда в «демократичной» школьной газете высказал свои недоумения школьника: в подвале обнаружились книги, которые с помпой благотворительности собирали год назад для детского дома. Он с детской непосредственностью назвал такую помпу как-то нелицеприятно.
Когда на демократичных выборах в школьный Совет, вопреки планам Мильграма (по составу участников), выбрали меня, он был раздражен. А когда меня попытались выбрать председателем этого совета, он просто рвал и метал.
Это место он планировал для себя, потому что сам совет, вопреки красивым словам, был нужен чисто утилитарно – для утверждения его личных финансовых решений в новой обстановке. Когда в течение года Совет ни разу не обсудил ничего из того, что могло быть интересно ученикам, я публично через школьную стенгазету объявил о своем выходе: сообщил, что революцию не хочу, а продвигать тематику поддержавших меня на выборах возможности нет.
Это был жесткий удар по картинке демократии Мильграма, что, вероятно, стало ключевым в его решении выжить меня. Он это сделал втихую, неожиданно оставив мне 4 часа нагрузки (подробно в приложении). Тогда такая подлая подножка обидела, но, как оказалось, мне пошло во благо:
• Во-первых, я не ушел из школы, чем уже проявил противодействие.
• Во-вторых, страна впадала в полный раздрай, а я успел еще до обвала всех связей войти в перспективный вид деятельности.
Сетевые технологии, в которые я вошел, обеспечили мне:
• и материальную базу большой семьи (многие оказывались на улице),
• и содержательное развитие компетентности (новая успешная карьера).
Если бы Мильграм дал мне этот волшебный пендель из добрых побуждений, следовало бы его поблагодарить. Но он был далек от благости, ибо крах страны на тот момент еще не просматривался. Так что, спасибо фортуне!
Чтоб сохранить хронологичность, за год до пенделя летом 1990 произошло значимое событие: меня с Зоей Хусаиновой (коллега по математике) спешно отправили в научный лагерь под Нью-Йорком как руководителей группы наших учеников по линии журнала «Квант». Мы не блистали английским, зато наши учителя английского не блистали в естественных науках и в математике.
Лагерь организовывали наши бывшие сограждане, уехавшие в 70-е годы и ставшие успешными учеными там. Руководил Эдуард Лозанский, директор российско-американского университета – последние годы он не раз комментировал события в наших центральных СМИ, а недавно сообщили о его кончине.
В лагере, кроме советских, были группы учеников из Франции и Голландии, а также аборигены двух сортов: настоящие и наши бывшие, уехавшие в США из Союза сравнительно недавно. Прожили 3 недели на территории военной академии в Лонг Айленде. Раз в неделю возили побродить-поглазеть в Нью-Йорк – незабываемые впечатления на всю жизнь. В частности, что на перекрестках шикарной 5-ой Авеню и бытовых перпендикулярных улиц могут валяться горы мусора.
Важное впечатление – «зебра» понимания чужой речи: как будто тумблер в голове включается и выключается. Чем дольше мы там были, тем дольше тумблер удерживался в состоянии «понимаю».
Неприятное впечатление о наших бывших (которые организаторы). Они пользовались нами, чтобы доказать самим себе, что правильно сделали, уехав из Союза: как им здорово теперь и как плохо было до отъезда – это моя трактовка того, как эмоционально выглядели их рассказы. Только один из них выпал из этого представления – профессор молекулярной биологии из Израиля.
Впрочем, разных впечатлений было много: про самые разные мучные изделия, на вкус невкусно одинаковые; про «тупых американцев», поскольку с ними не о чем было говорить (которые совсем аборигены); про «замороженность» наших бывших детей-«американцев», с которыми наши тесно общались (остались в том времени, когда жили у нас, включая лексику); про отстранённость ребят из Франции, хотя мы привыкли считать французов общительными сердцеедами; про бурную любовь-морковь со слезами при расставании с голландцами…
В последние дни у кого-то из американцев пропали сколько-то долларов (5 или 10, не помню). Конечно, сначала вспомнили про русских. Ничем не закончилось, но была нервотрепка. По возвращении в Союз меня прошибла температура: что-то внутри воспалилось – попал в больницу. Тесть договорился со знакомой при каком-то медвузе на Пироговке. А жена на сносях. По выходным и в тихий час сбегал домой – благо, лето и тепло. Повалялся там 3 недели и сбежал без внятного диагноза.
Богатый материал для размышлений дали не только наблюдение Америки изнутри (хотя это условное «изнутри»), но и общение с американцами в Союзе, которые приезжали неоднократно в школу, включая жизнь у нас в семье Robby – паренька из партнерской школы BCC, у которого в семье сын Гена тоже жил около месяца.
Стоит вспомнить уникальную персону школы, к которой с почтением относился сам Мильграм – Мария Нефедовна (кажется, Селиванова). Ее уместно назвать «комендант школы» – с ней не вяжется ни «завхоз», ни «директор по АХЧ». Ее трепетное отношение к школе у меня ассоциируется с пропагандируемым в Союзе понятием «советский человек». Она относилась к школе как к личному дому. Она жила в квартире, что при школе, но обихаживала школу с трепетностью и экономностью личной квартиры.
Низенькая, коренастая, неожиданно могла появиться в любом месте – и сразу все почтительно переключались на нее. Она довольно строго относилась ко всем, почти все ее опасались. Ко мне она относилась доброжелательно. Горжусь этим. Думаю, потому что оценила мое отношение к школьным делам – с душой.
До того, как сын пошел в школу, я часто застревал там до ночи. Впрочем, и потом, если было очень нужно, как-то договаривался, чтобы его забрали без меня. Дворник с недовольством приходил отпирать мне школу по темноте, поэтому в какой-то момент дал мне дубликат входного ключа, чем несказанно облегчил жизнь и мне, и себе.
Но ровно до тех пор, как я однажды в выходные не столкнулся среди ночи в школе с Нефедной – я принес байдарку, будучи в туристической экипировке, чтобы не нести ее на себе в рабочий день. Сам факт того, что она ходила по школе в кромешной ночи, а не сидела дома, иллюстрирует ее отношение к школе.
Она, похоже, изрядно испугалась (ей уже было под 60 – точно не помню). Я тоже был не то, чтобы испуган, но все же не ожидал ночью в выходные никого встретить. Она отобрала у меня дубликат ключа, а вскоре по ее настоянию Мильграм начал нанимать ночного сторожа. Он, правда, мне тоже вскоре сделал ключ, но сам факт наличия сторожа в школе заметно облегчил всем жизнь. Когда она ушла в мир иной, школа потеряла уникального хозяина. Возможно, именно она зародила во мне идею функционального разделения школы на учебную часть и обеспечивающую, где за обеспечивающую отвечает комендант: как современный директор, но без функции обучения. Подробнее не буду – в публикациях описано.
Профессиональный диссонанс оставил у меня зам Мильграма по английскому – Александр Захарович Бессмертный. Его очень хвалили за язык, он заслуженно был уважаемым и любимым многими коллегами и выпускниками, но меня коробил его демонстративно негативный настрой к математике – он неоднократно в самых разных аудиториях рассказывал, как ему в школе ставили «3», закрыв глаза. Я не мог себе представить, чтобы я так демонстративно хвастал своим слабым английским или чем-угодно другим. Тем более, знание школьной математики на «3» не проблема.
В нашей школе учились дети, внуки, племянники и прочие виды родственников людей, с которыми встретиться в жизни непросто. Частенько по кабинету Мильграма и по сцене актового зала хромал хрипловатый Зиновий Гердт, в лекционном зале школы выступал академик Абалкин. Это для примера – про тех, кому уже все равно, упоминал я их или нет. Я взял за правило: если у ученика знакомая фамилия, на 99% это не совпадение, а родственник того самого, кого сразу вспоминаешь. А если незнакомая, то не удивляйся, если есть родственник с известной фамилией.
В частности, способность Андрея Макаревича не слишком уважительно относиться к окружающим меня неприятно удивила, причем задолго до того, как на него стали массово обижаться – после отъезда за границу. На фоне впечатлений от его творчества хотелось иметь иной осадок от личной встречи в роли учителя его ребенка. Именно в школе на опыте наблюдения известных персон я понял, что не стоит распространять успешность публичного человека в одной сфере на его личное мнение в другой сфере, где это не его компетентность.
Крайне неловко за тех критиканов, которые делают обратное: неудачные (пусть даже недостойные) проявления известных людей поворачивают на неприятие того, что стало заслуженным результатом их творчества. «Новый поворот» того же Макаревича не теряет значимости от его не слишком уважительного отношения к учителю и даже от жёстких заявлений, на которые обижаются сейчас.
Но мемуары больше про себя. Про себя могу сказать, что больше всего в школе я не любил ставить отметки. Даже бюрократия, которая раздражала, не так рвала мне душу, как необходимость ставить отметки. При том, что сначала и довольно долго я очень строго их ставил. А когда приходили родственники и недвусмысленно намекали на любые варианты иметь высший балл мимо правил, меня так ломало, будто я сам хотел дать взятку. Потом вышел на схему: готов поставить «5», но чтобы больше тебя не видел. Никто не принял! А если бы принял? Поставил бы! А потом? Обошлось…
Был и вариант взаимооценки, когда ученики сами себе их ставили. Жестче нас!
Но вернемся к моменту пенделя. Благодаря нему, я приобрел сверхактуальную компетентность сетевого инженера вне школы, оставаясь в школе только один день в неделю (подробно в приложении).
К числу достоинств Мильграма, коим обладают сильные личности, можно отнести способность признавать ошибки. Через 2-3 года он начал снова тянуть меня в школу. Он не извинялся, но само его поведение говорило о смене оценки – он настойчиво тянул в школу только тех, кого считал сильными специалистами. Однако уровень доходов, доступных в школе, не шел ни в какое сравнение с моими зарплатами в бизнес-структурах. Сети тогда бурно развивались, и я был весьма востребован.
Но вернуться хотелось по другим причинам.
• Мне предлагался высокий уровень свободы творчества, что в бизнесе ограничено (востребованы типовые задачи, пусть даже за них неплохо платят).
• Маки – с моей подачи школа продолжала сидеть на линии Apple, а вокруг тогда было засилие PC-Windows (Маки были еще в издательствах, но с издательствами мои линии жизни не пересеклись).
• Сын переходил в старшие классы, а уровень тех, кто мог ему преподавать информатику, не говоря о спецгруппе, был ниже того, что мог бы сделать я.
• Я мог радикально продвинуть школу за счет своего уровня развития (звучит нескромно, но сознание своей исключительности возбуждает).
• Приятно перерабатывать свежие знания в доступный детям формат.
Полагаю, многие мои выпускники весьма высоко взлетели именно потому, что они получали свежайший уровень ИТ-представлений еще в школе. Причем не только те, кто был в спецгруппах – эти и вовсе потом попали в топы известных ИТ-компаний.
Я редко встречался с выпускниками (не любитель жилетки), но встречи были. Запомнилось откровение одной из девушек, которая совсем не блистала в школе на информатике, что она оказалась самой крутой по использованию компьютеров во всем своем нетехническом окружении, причем начиная с вуза, а на момент встречи была одним из ведущих специалистов в своей сфере именно на компьютерах. Такая благодарность особенно приятна.
18 августа 1998 – в день знаменитого обвала валюты – я с уже согласованными документами на работу в крупный банк поцеловал его двери. Счел это знамением и вернулся в школу – с условием одного свободного дня для экспертного сопровождения сети Голден Лайна. Оплата за этот один день превышала школьную зарплату, но зато появилось море новых прожектов.
В школе к тому моменту начался транзит власти – многим рулил Михаил Яковлевич Шнейдер. В частности, он был инициатором вхождения в Международный Бакалавриат (IB) – мы стали первой из государственных школ России.
Мильграм давно играл в игру «Преемник». Приемником на разных этапах слыли почти все мужики в 45-й: и Саша Лебедев, и Сергей Воробьев, и Андрей Белов. Смех в том, что как только Мильграм делал ставку на кого-то как на преемника, он начинал к нему более придирчиво относиться, каждое событие, в котором возникали несогласия, шло лыком в строку, чтобы Мильграм в нем разочаровался. Школа была любимой игрушкой для внутреннего ребенка Мильграма, а преемник им воспринимался, как кто отбирает эту игрушку. Т.е. головой он честно хотел выбрать преемника, но внутренний ребенок прогонял каждого «узурпатора»: он честно давал море полномочий, но все сдувалось через череду разборок. После второго такого спектакля я уже заранее готовил попкорн.
Шнейдер шел по той же траектории, понимал это, но включил игру «на слабо». Время, однако, играло против Мильграма. Он все чаще болел, реже бывал в школе, поэтому вел себя, как Ельцин: когда оказывался в школе, ломал все решения, которые приняли без него. Но и люди в школе знали: сейчас ломает, а очередной раз появится не скоро – Шнейдер успеет все вернуть.
Несмотря на довольно агрессивное неприятие, Мильграм выдавить Шнейдера уже не мог, а с 2002 ушел на пенсию: и здоровье, и административные мотивы. По некоторым признакам, как я понял, кто-то из партнеров его облапошил и зрел скандал, а официальных обвинений Мильграм всегда избегал. А так получилось, что Мильграм «уже не», а Шнейдер «еще не».
Многие выпускники критично воспринимают Шнейдера как преемника. Он далеко не ангел, как и все мы, каждый по-своему, но я считаю благом, что именно он сменил Мильграма: не каждый смог бы удержать устойчивость школы. Ибо школа была игрушкой Мильграма: он, похоже, ревновал, что без него школа не развалилась. Эта ревность сильно раскачивала школу через выпускников и знакомых. Скорее всего, внутренний ребенок Мильграма делал это импульсивно, минуя осознание взрослой сущностью Мильграма всей деструктивности этих действий. Я не был в курсе внешней качки, а изнутри поддерживал Шнейдера в усилиях сохранить школу.
Завершая описание этапа школы Мильграма, хочу подчеркнуть, что без Мильграма (или в другой школе) я бы, с большой вероятностью, не остался в школе. Он далеко не ангел, хотя о нем принято отзываться восторженно. Но он глыба с выдающимися как достоинствами, так и недостатками. Доверие и делегирование ответственности, поддержка в реализации немыслимых для других школ проектов – это то, без чего мой дух перемен завял бы в обычной школе. А так школа стала стержнем моей жизни.
Шнейдер первые пару лет довольно тесно привлекал меня и других деятельных сотрудников к построению стратегии развития школы. Но по мере укрепления в статусе директора начал отстраняться и все решать самостоятельно. Он стал для меня любопытным сочетанием осознанной позиции демократа и неосознанной позиции помещика-барина. Когда сказал о видении его как барина, он обиделся – я только тогда понял, что это неосознанное поведение.
Похожее услышал про Явлинского от нашей выпускницы, которая некоторое время работала в офисе Яблока. Сопоставив с еще некоторыми знакомыми, выработал подозрение, что многие из нас осознанно выбирают те ценности, которые противопоставляются естественным проявлениям, выскакивающим неосознанно. Аналогичное наблюдение возникло про манипуляции: знаю несколько человек, которые умеют блестяще манипулировать, но когда начинаешь восхищаться их способностями, обижаются – значит, делают это неосознанно.
Впечатляющее качество Шнейдера – он держит в поле зрения личный (семейный) контекст многих вокруг себя. Причем, заботливо, иногда избыточно (по мне). Я в этом смысле ущербен – способен отслеживать личный контекст только самых близких, и то пунктирно. Внимательность к людям вызывает уважение. И удивление: как забота уживается с привычкой «барствовать» (условно).
В первый же год директорства Шнейдер назначил меня с осени заместителем по ИТ (вместо ненормативного «руководитель ИВЦ»). Как методический лидер «кафедры ИВЦ» я так расставлял кадры, чтобы учителя работали в паре. Технологически мы могли посадить на урок весь класс, хотя формально он делился на подгруппы: кто-то ограничивался своей подгруппой, но большинство бегали в паре по всему классу.
Во многих школах для облегчения подготовки учителю старались оптимизировать нагрузку, концентрируя на разных педагогах часы на разных курсах. К тому же, практически у всех компьютерный класс рассчитан на половину численности административного класса. Я же хотел обеспечить методическую вовлеченность всех коллег в разные потоки курса, а также возможность подмены на случай болезни партнера, на сдаче зачетов на компьютерном клубе, который после уроков по отдельному расписанию. При такой вовлеченности обсуждения методических проблем и вариантов решений были интересны всем членам «кафедры ИВЦ».
Как зампоИТ я принимал участие в еженедельных планерках. По мере нарастания самодостаточности Шнейдер все более болезненно реагировал на возражения. Я же, когда считал вопрос важным, открыто рубил правду-матку, хотя остальные предпочитали добиваться своего непубличными форматами общения. Так планерки стали превращаться в поединки. Однажды жена заменяла заболевшего заместителя по воспитательной работе: ее восприятие – «как два пацана в одной песочнице».
Стало нарастать ощущение стагнации. Долго сдерживал от ухода жесткий график жизни школы: примерно 2 года ушло на то, чтобы я был уверен в устойчивости созданных мною конструкций управления сетью, кафедрой и техслужбой.
На том этапе возникло ощущение, что моя компетентность превышает потребности школы, даже такой как 45. И действительно, практически сразу оказался востребован в департаменте образования Москвы, причем поставлен на задачу массового внедрения в школы электронных журналов. Но «недолго музыка играла» – полгода. За это время я по журналам успел:
• подготовить правильный приказ о массовом внедрении в Москве;
• стать соавтором федеральных рекомендаций по внедрению.
Приказ по Москве потом, уже без меня, то ли целенаправленно, то ли по недоразвитости лидеров процесса ошельмовали – возможны оба варианта. А рекомендации министерства были с благодарностью восприняты рядом школ, некоторые из которых с их помощью отбивались несколько лет от дурных наскоков начальства. Я даже помогал тем, кто поставил наш РУЖЭЛЬ.
Потом на протяжении нескольких лет был проект Apple, связанный с путешествиями по школам России с планшетами iPad в группе с коллегами-тренерами. Еще несколько лет разных педагогических проектов лучше оценивать по публикациям как продукту работы (подробнее в приложении).
Полезными считаю теоретические разработки под крышей РАНХиГС (Школа антропологии будущего) в начале 2020-х, выросшие из обзоров в рамках обучения в Шанинке. Но большого интереса они у коллег не вызвали.
В 2024 я еще формально числился сотрудником педагогической лаборатории РАНХиГС, а с начала 2025 года и формально пенсионер. В школу меня звали, ибо учителя нонче в дефиците, но не захотел. Во-первых, считаю, что учитель должен быть молодым. Во-вторых, уже не хочу снова жить в жестком школьном режиме.
Сложилась интересная закономерность: в год рождения детей всегда происходило что-то значимое в жизни, в том числе окончание важных курсов.
В 1983 диплом МИРЭА (электроакустика 5,5 лет) подкрепил рождением Гена
В 1988 диплом ВМиК МГУ (математика 4 года) – Лена
В 1990 поездку в Нью-Йорк отметила Поля
В 1993 укоренение в сетевом бизнесе приветствовал Яша
В 2008 диплом профпереподготовки «Бизнес-тренер» (1 год на психфаке МГУ), в том числе удостоверение курса «Assessment Center».
В 2020 синхрон-дипломы Шанинки и Манчестера, соответственно «Менеджер образовательных систем» и «Master of Education» (2 года магистратура).
В 2025 диплом профпереподготовки «Озвучивание и дубляж» от Школы Радио и Телевидения «На Шаболовке» (3 месяца по 2 раза в неделю).
На ВМиК (инженерный поток) сначала (1984) пошел на специализацию «прикладная математика», чтобы углубить подготовку для акустики, а когда перешел в школу ради развития компьютерного класса, перевелся на АСУ (1986).
Упомянул наиболее значимые, хотя было много ИТ-курсов в логике профессионального роста. Есть еще диплом бизнес-аналитика, но я его стесняюсь, ибо курс был халтурный в рамках «Серебряного университета».
Из полезного в жизни (в логике дела) компьютерный класс и вся ИТ-система в школе кажутся наиболее важными. Причем, все 3 версии важны, потому что каждая отвечает требованиям разных этапов развития. В том, что школа сравнительно легко прошла период пандемии КОВИД 2020-х, полагаю, есть и моя заслуга.
Горжусь я и нашим вариантом электронного журнала РУЖЭЛЬ – до сих пор в нем есть характеристики, выгодно отличающие даже от новейших ЭЖ. Причем, в его разработке активно участвовало 3 человека, а не целые специализированные отделы: сын, я и Ольга Тришневская (завуч, динамично внедрявшая его в школе).
Горжусь налаженными сетями ФОРС и Голден Лайн.
Не могу сказать «горжусь», но вполне доволен системой в торговом центре ВЕСНА на Новом Арбате/Калининском проспекте, к которому меня привлекли по протекции отца. Она тоже нестандартная и доказавшая пользу этого решения.
Горжусь проектом сети МИДа, к которому меня привлек тесть в середине 90-х, хотя они и не выиграли проект: победитель явно утащил мое решение, поскольку случайно такое совпасть не могло.
Педагогические разработки, которые я делал после ухода из школы с 2011 года, полагаю, не зря вывели меня в число экспертов, известных в педагогических кругах. На эфиры для комментариев педагогических событий до сих пор вызывают.
Баба-Яга – шикарный подарок Павла Рабиновича, который как-то раз именно так назвал мою роль в обсуждении проектов: поиск изъянов проекта и выведение на продуктивные варианты его доработки. Теперь я сам так гордо представляюсь. Шикарная деревянная скульптура Бабы-Яги из коряги, сфотографированная в музее-дворе уральского мастера, стала заставкой моего подкаста ConCastador.
А потом, несмотря на мою популярность в педагогических кругах, резко все обвалилось. Пришел к мысли, что пенсионер остается в обойме по двум основаниям:
• он к этому моменту руководитель успешно функционирующей структуры
• он авторитетный подпевала кому-то более молодому и энергичному.
Подпевать – не бабяговское дело, а критикан под боком мало кому нужен.
За редким исключением, все, что я делал, было интересно.
Грущу ли я? И да, и нет.
• Да, потому что оказался в стороне от внимания, которое возбуждает.
• Нет, потому что у меня был интересный путь.
Многим могу гордиться и не сижу без дел.
Не буду перечислять все творческие инициативы – они есть на сайте m.kushnir.pw. Несколько идей оформил в виде брошюр на ЛитРес , устно – в подкасте ConCastador.
Модель реструктуризации системы образования конспективно изложил на ЛитРес в брошюре «О школе с цифрой в голове» (www.litres.ru/70649668): чуть обновив и с отсылками на более подробные публикации в сети. Она родилась в середине 2000-х. В 2015 доложил в комитете гражданских инициатив (КГИ), где ее позитивно восприняли. Потом на ее основе позже, уже в проекте «Сеть сетей» на Гражданском форуме, ее элементы выдвигали от группы.
Из брошюр чуть лучше идет «Акустика на пальцах» (www.litres.ru/69009118), которая родилась совершенно неожиданно, десятилетия после акустического этапа деятельности – в качестве расширения школьного курса физики, в котором несправедливо мало отражен окружающий нас упругий мир звука, а также с аспектом профориентации, ибо в ней описаны самые разные применения акустики.
Красив проект стабильного солнечного календаря (https://u.to/1P0lIA). Удивительно, что довольно успешный для своего времени римский календарь до сих пор, несмотря на 2-тысячелетний опыт, не смогли подстроить под современные жесткие недельные ритмы – без хромоты римского на стыках кварталов, месяцев, недель. Особенно приятно, что похожий проект есть у знаменитого фантаста Айзека Азимова. Оказалось, что есть несколько проектов по похожей логике. Но мой, конечно, лучше! Описал в 3-х вариантах: собственно проект, обзор и как сказка.
Досадно, что бурная цифровизация порождает разрушение приватности без осмысления причин. Там же, на ЛитРес, выложил идею изменения документооборота, чтобы вернуть приватность в современный цифровой мир через новую трудозатратность цифровой обработки, пропавшей после бумаги – в формате фантастического рассказа «Робоюрец», чтобы звучало менее нудно.
