Глава седьмая
Тураах заглянула в хотон: Серобокая возилась в гнезде, сооруженном на время холодов. Мать поджимала губы, ворчала, но дала добро. В обмен Тураах приняла на себя заботы об обитателях хлева: рыжей кобылке со смешным тонконогим жеребенком да папиным мохнатом коньком Бигеатаахом, стоящим здесь в короткие наезды отца. Пока Тураах управлялась, Серобокая сказывала: людские россказни сменялись собственными наблюдениями, сплетни сорок – плавными строчками олонхо. Словно покрывало из лоскутков, такие разные истории складывались в единое целое, в знания о мире.
Тураах слушала, не замечая ни хотона, ни тянущей морду к кюкюру кобылки, ни приветливо тыкающегося мокрым носом в ладонь жеребенка. Исчезали и долгая ночь, и морозное дыхание Быка Зимы, царившие снаружи.
Иногда послушать пернатую соседку выбиралась и Няджы Нянгха – маленькая нечесаная старуха, иччи-охранительница хотона. Удаганка прикармливала ее, оставляя у свитого в югэхе гнездышка Няджы плошку с кобыльим молоком.
Так и коротали они зиму – тихо, мирно. Изгнание Кутаар оставалось единственным по-настоящему шаманским приключением за это время. Тураах чувствовала порой горчинку разочарования: о ее победе никто не знал и рассказывать было некому: мать не поймет, а Табата… его она не видела со времен первого снега.
***
Прошло время долгой ночи, отошли трескучие морозы, во время которых над улусом стояла густая тишина, нарушаемая только скрежетом деревьев в тайге и глухим ворчанием в глубине озера. Клич могучего орла разнесся над землей, прогоняя холод. Один за другим треснули, обломились ледяные рога белого Быка, и зима пошла на убыль.
День нарастал, солнце смотрело на землю все ласковее. В его косых лучах снежная чешуя ослепительно блистала, но сходить еще не торопилась.
Щурясь от бликов на снегу, Тураах шла через улус. Обходя одну из юрт, она услышала за углом низкий голос Чорруна.
Встречаться с кузнецом было стыдно. Давящейся слезами, почти скулящей не видел Тураах никто. Никто, кроме Чорруна и его подмастерья. Серобокая не в счет – своя, она не выдаст, не посмеется. Другое дело скорый на колкость кузнец. Тураах юркнула назад, направилась другой тропой, вдоль хотона. Этот путь давал возможность пройти к дому так, чтобы оказаться за спиной извергающего проклятия кузнеца.
Чоррун ее спас там, на окраине Нижнего мира, Тураах это понимала, но все же… Благодарность не отменяла стыда.
Тураах прошла вдоль покосившейся стены, вывернула с противоположной стороны и неожиданно уткнулась в коричневую доху, украшенную белой вышивкой. Она ойкнула, подняла глаза и остолбенела. Перед ней стоял Табата. Как он изменился! Пухлые щеки сменились резко очерченными скулами, а чтобы посмотреть ему в лицо, ей приходилось вскидывать голову.
– Ты…
Тураах растерялась. Как давно она не видела Табату! Хотелось что-то сказать, но долгая разлука съела ту легкость, которая была между ними раньше. Табата переминался с ноги на ногу, удивленно глядя на Тураах сверху, и тоже молчал.
Не зная, как начать разговор, да и начинать ли вообще, Тураах отвела взгляд и заметила поодаль рогатую шапку Тайах-ойууна. А рядом с ним сухонького, с блеклыми глазами старейшину Болторхоя.
– Табата, подойди! – позвал наставник. Тайах-ойуун стоял к ним вполоборота, но Тураах была уверена, ее появление не укрылось от внимания шамана. Спину обдало холодом, будто от неприязненного взгляда. Тураах поежилась и обернулась. Никого…
Табата подошел к наставнику, замер в ожидании рядом. Тураах, явно лишняя здесь, все никак не могла двинуться с места. Ей было досадно, что она так ничего и не сказала Табате, и любопытно, что происходит. Не гонят, значит, можно и послушать. Вдруг удастся поговорить с Табатой после.
– А Рыжуха теперь, после алгыса Джёсёгей тойону-то, на целый чорон больше молока дает. Сладкого! Кумыс из него… Да что я рассказываю! – старейшина Болторхой махнул, и в его руках тут же образовался поданный одним из внуков чорон, полный желтоватого напитка. Почтительно кивнув ойууну, старейшина протянул ему трехногую чашу, опоясанную тремя ярусами резьбы, – наверняка, не самый лучший чорон из украшавших просторную юрту Болторхоя, но очень искусно сделанный. – В благодарность мудрейшему Тайаху-ойууну, да будут прозорливы твои глаза и силен голос еще долгие годы!
Старый шаман слегка поклонился в ответ, принял подарок и вежливо пригубил кумыс. Старейшина вновь махнул рукой:
– …И твоему юному ученику Табате, – уважение, с которым Болторхой обращался к Тайаху, сменилось легкой иронией. Он протянул пораженному Табате совсем небольшой чорон всего с одним поясом не слишком тонкой резьбы. Табата замешкался: жители улуса по-прежнему старались не замечать порченного шаманской болезнью мальчика, он свыкся с этим, а старейшина не только обратился к нему по имени, но и одарил.
– Бери, не робей, – рассмеялся Болторхой. Тайах-ойуун ободряюще кивнул. Осмелев, Табата бережно принял подарок.
Восторженно разглядывающий дар, пусть не богатый, но первый и потому особенно ценный, Табата вызывал у Тураах раздражение. Как соринка в глазу.
Нечестно, это нечестно! Ему, всего лишь присутствовавшему при алгысе ойууна, почет и уважение. Удаганке, одолевшей матушку Кутаар, все то же молчаливое невнимание. Никто, ни единая душа, не знает о ее победе над абаасом. И не узнает. Затаенная обида полыхнула, как сухостой весной, разгорелась в душе лесным пожаром.
Тураах развернулась в сторону дома – и напоролась на взгляд. Пристальный, снимающий кожу. От такого никакой пожар не укроешь. С противоположного конца двора за ней наблюдал дархан Чоррун. Обхватив себя руками – спрятаться, закрыться – Тураах помчалась к дому.
Чоррун досадливо покачал головой ей вслед и горько усмехнулся: Болторхой был мудр и прозорлив, не зря он считался старейшиной племени. Уважив ученика шамана, он доставил радость тому, кто вскоре станет ойууном озерного улуса. Табата этого не забудет. Только Тураах не забудет тоже.
Тураах хлопает дверью, замечает занятую шитьем мать и медленно выдыхает. Злость рвется наружу, но выпускать ее нельзя. Мама ни при чем.
Нужно отвлечься. Может, работа поможет? Тураах хватается за неоконченную вышивку. Нитки путаются, не желают складываться в узор. Сделав несколько стежков, непривычно неаккуратных, она бросает работу и обращает взгляд на шьющую у камелька мать. Что-то не так, что-то изменилось.
Ловкие руки Нарыяны работают быстро. Кривая игла протыкает два слоя шкуры. Нить тянется с тихим шорохом, натягивается, как струна, и игла снова ныряет вниз.
– Ай! – одно неосторожное движение, и на пальце выступает красная бисеринка крови. Нарыяна аккуратно вонзает иглу в шкуры, совершенно по-детски отправляет пострадавший палец в рот.
От матери веет спокойствием, теплом и почему-то молоком. Тураах сосредотачивается, пытаясь понять, увидеть.
Золотое сияние окутывает статную фигуру Нарыяны, делает ее подобной летнему солнцу. Свет клубится, собираясь в узелок внизу живота. Пульсирующий, живой.
Словно ощутив его, мать накрывает узелок ладонью и улыбается.
«У меня будет сестра», – понимает Тураах. Почему-то хочется плакать.
– Да сияет на твоих путях белоликое солнце, да будет громок твой алгыс еще долгие годы, Тайах-ойуун! – столь длинное и вежливое приветствие порядком удивило бы молодых подмастерьев, чьи кривые лапки, по словам кузнеца, пристали скорее болотным лягушкам, а не будущим мастерам. Не слышали подобных речей от широкоплечего Чорруна и старшие подмастерья, и соседи. Казалось, мелкая россыпь изящных слов чужда кузнецу. Лишь немногие, знавшие Чорруна близко, с улыбкой вспомнили бы, что огромные руки кузнеца не только охотничье снаряжение да предметы быта создают, но и изящные украшения и звучные хомусы.
– Пусть не иссякнет сила в твоих могучих руках, дархан Чоррун, – если приход кузнеца и стал для ойууна неожиданным, то старый шаман этого не показал. – Богатого угощения предложить не могу, но тепло моего камелька и травяной отвар с тобой разделю. Уж прости, кузнец, чем богаты…
Чоррун тяжело опустился на орон напротив Тайаха и глотнул из предложенной чаши – не той, что одарил его Болторхой утром, простой, без резьбы. Кузнец пожевал губами и произнес:
– Ты, почтенный ойуун, приехал недавно, живешь особняком, я же знаю этих детей с рождения. Табата и Тураах всегда стояли на одной половице: вместе играли, вместе собирали ягоды. Если шалили, то и получали равную долю затрещин. Ты взял мальчика в ученики, а девочка бродит неприкаянная. Одиночество и зависть – гремучая смесь.
Шаман прикрыл глаза и склонил голову, показывая, что слушает. Чоррун продолжил:
– Сила ведет к соперничеству. Я наблюдал подобное среди юных подмастерьев. Здоровая жажда помериться умениями приводит к росту мастерства, но неравенство сил и зависть могут превратить дружбу в ненависть. Нужны ли нам два неопытных и враждующих шамана?
– Приемыш Ворона не в моей власти, – глаза Тайаха сверкнули желтизной.
– Девочка юна и блуждает в потемках, – возразил кузнец. – Это опасно не только для нее, но и для окружающих.
– Пути удаганки Тураах меня не касаются, о ней позаботится Великий Ворон, – жестко повторил шаман. Он подался вперед, и металлические накладки на его кафтане предостерегающие звякнули. Чоррун не боялся ойууна: кузнецы тоже обладают особого рода силой, – но и ссориться не собирался. Он досадливо хлопнул кулаком по колену:
– Это еще не все. Тураах угодила в силки мамаши Кутаар. Почти угодила – я успел за шкирку вытащить ее из норы старухи. Блуждание в Нижнем мире на ощупь… Кто знает, какое зло за ней увяжется? – шаман вцепился взглядом в лицо Чорруна, зрачки Тайаха сузились, став вертикальными. Кузнец приметил это, насторожился. – Через несколько ночей мы снова спустились к Железному лесу – нора Кутаар пустовала, только черное перо лежало на земле. Воронье перо.
– Это поражает, – холодный тон ойууна противоречил блеску глаз. – Что ты предлагаешь, кузнец?
– Тураах стремительно набирает силу, но ей нужен наставник. И поддержка, – гнул свое Чоррун.
– Как видишь, он у нее есть. В одиночку девочка не одолела бы абааса, даже такого никчемного, как матушка Кутаар. А черными перьями Тураах, насколько я помню, пока не покрылась.
– Ходит слух, что осенний алгыс станет первым для юного Табаты, – полувопросительно прогрохотал закипающий кузнец: все его доводы разбивались о Тайаха, словно о скалу. Шаман кивнул. – Не слишком ли рано? Пусть еще годик походит в учениках. Ему от этого вреда не будет, а Тураах получит время совладать со своей силой, выпутаться из силков неуверенности, разобраться в дорогах Трехмирья.
– Я стар, кузнец, – ойуун снял свою рогатую шапку и сразу скукожился, в свете костра резко обозначились морщины, избороздившие его лицо. Только глаза по-прежнему отдавали желтизной, – время мое на исходе. Табата совершит свой первый алгыс накануне осенней большой охоты, а я вернусь в свой улус, доживать оставшиеся мне дни. Что до девочки… Ты прав, двум шаманам тесно на одной земле. Тураах покинет улус, как только Табата войдет в силу. Но я не отправлю ее неведомо куда: в одном из улусов к северу от озера давно ждут сведущего в знаниях человека.
Чоррун свел брови, зашипел, как масло, принимающее в себя раскаленный клинок:
– Складно говоришь, ойуун, да нет в твоих речах той мудрости, которая рождается заботой сильного о слабых. Я вижу, как меняется твой взгляд, и чую затаившееся в тебе Нечто. Не оно ли руководит тобой? Задумайся!
– Не лезь не в свое дело, кузнец, – тихо ответил ойуун. – Что до детей… Ты спросил, я ответил, больше мне добавить нечего.
Чоррун поднялся, едва не опрокинув на себя остатки питья, выругался и тяжелой походкой двинулся прочь, спиной ощущая неприязненный взгляд желтых глаз.
Слово сказано. Если ойуун не хочет изменить решения, кузнец сам приглядит за Тураах.