Глава четвертая
Недалеко от улуса рядочком стояли осины, в их кучерявых кронах гнездились вороны и сороки. По утрам над улусом разносился грай. Вот уже несколько дней Тураах наблюдала за птицами. Тайах-ойуун ясно дал понять, что не может помочь будущей удаганке. По его словам, тайное мастерство шаманов должно открываться Тураах во сне, но она не помнила снов. Однако старый шаман дал ей подсказку: Тураах из семьи ворон, быть может, они помогут ей?
Птицы вели себя совершенно по-птичьи: громко каркали, высматривали что-то, как дозорные, сидя на зеленых верхушках осин, постукивали клювами по черной земле. Могли ли они знать о тайных путях Трехмирья?
Вот и сейчас одна ворона важно прохаживалась почти у самых корней дерева, вторая пряталась в пушистой кроне. С верхушки дальнего дерева наблюдали сороки. Тураах аккуратно поставила туесок с ягодами на землю и зашагала к рощице. Разгуливающая по траве ворона повернула голову, блеснула черная бусинка глаза.
– Ясного неба и легкого полета тебе, сестра! – обратилась к ней Тураах. С чего начать разговор она обдумывала долго, но ворона только пронзительно каркнула в ответ и сорвалась с места, следом за ней вспорхнула вторая. Птицы сделали круг над деревьями и исчезли в чаще.
Сверху обрушился насмешливый стрекот сорок. Птицы радостно скакали по ветвям, их смех горстью мелких камешков сыпался на обескураженную Тураах. Потешившись вдоволь, сороки с гвалтом улетели по своим сорочьим делам.
В глазах Тураах стояли слезы: идея с воронами провалилась. Раздосадованная, она повернула обратно, туда, где сиротливо ждал полный туесок.
– Крарх, попытка была неплохой, — добродушно раздалось сверху. Тураах обернулась. На землю в нескольких шагах от нее тяжело опустилась старая ворона. Перья ее, некогда черные, поблекли, один глаз был мутен, из-за чего птица все время держала голову на бок. – Не обращай внимания на молодежь, им бы только веселиться да сплетничать. А за советом нужно приходить к старикам.
— Ты поможешь мне, мудрая тетушка? – Тураах едва сдерживалась, чтобы не запрыгать от радости. И все еще не верила. Ворона! С ней говорит ворона!
– Стара я для провожатой, не угнаться мне за юной удаганкой. А вот племянница моя много повидала, и пламень любопытства еще не потух под тяжестью мудрости. Я пришлю Серобокую к тебе, как только она объявится в наших краях.
Не дождавшись ответа, седая ворона грузно поднялась в воздух и скрылась в кроне.
— Спасибо! — звонко крикнула Тураах и вприпрыжку помчалась к улусу, легко подхватив туесок и торжественно закинув горсточку сладкой ягоды в рот.
Пробегая мимо юрт, Тураах заметила нескольких девочек, бывших подружек. Те искоса поглядывали на нее, перешептываясь. Сердце ёкнуло, но Тураах не сбавила шаг. Пусть сплетничают, совсем как глупые сороки!
Табата сидел, напряженно выпрямившись под цепким взглядом Тайах-ойууна. Старый шаман молчал, и Табате становилось все неуютнее, хотелось пошевелиться, задать вопрос, разрушить тишину, но не значит ли это выказать слабость? И Табата упрямо молчал. Ойуун насмешливо сощурился, в углах глаз собрались лукавые морщинки:
– Кто такой шаман?
Табата моргнул, проигрывая противостояние взглядов. В вопросе чувствовался подвох, но какой?
– Тот, кто обращается к богам и духам, лечит людей, – это было первое, что пришло в голову. Табата понимал: он ступает в расставленную ловушку. Но другого ответа у него не было.
– Каждый охотник, входя в лес, обращается к Богачу Байанаю, каждая женщина улуса знает, какой отвар дать ребенку, мечущемуся в лихорадке. Они тоже шаманы?
– Нет…
– Тогда кто такой шаман?
Насмешка в карих глазах Тайаха резала ножом. Табата опустил голову и задумался. С тех пор этим вопросом старый шаман встречал его каждое утро. И каждый раз после ответа Табаты лукавые морщинки проступали на его лице, а потом ойуун вел Табату в тайгу: рассказывал ученику древние предания, показывал лекарственные растения, учил читать знаки леса. Так началось обучение Табаты.
На коричневых линиях таналая рдели красные ромбики, будто причудливые закатные солнышки, дремлющие на верхушках гор. Тураах лежала на сбитой постели, разглядывая поблекший местами узор. В голове царила пустота. Ни обрывков сновидений, ни новых знаний – ничего. Только гул во всем теле, словно она не спала, а боролась с чем-то неведомым. Действительно ли там, за гранью сна, Тураах встречается с Великим Вороном? Или слова ойууна лишь лживое утешение? Не найдя ответа, Тураах выпуталась из дохи и направилась на двор – умываться.
Дом был пуст, двор тоже. Тураах казалось, что мать избегает ее. Отец, пробыв дома совсем недолго, вернулся на пастбища. Дни шли за днями: Табата пропадал в тайге, обучаясь у старого шамана чему-то таинственному, Тураах бродила по дому, хваталась то за одно дело, то за другое, но тоска и одиночество не отступали.
Тураах окинула взглядом поступающий к улусу лес. Тихо подкрадывалась осень, золотя верхушки осин. Яркие лучи солнца теряли свою силу, и ночная прохлада уже не отступала в восходом солнца, задерживаясь до середины дня. Засучив рукава, Тураах плеснула в лицо студеной водой из стоящей во дворе лохани. По рукам побежали мурашки, захотелось вернуться под ласковую доху.
– Крар, – сердце радостно ухнуло, Тураах вскинула голову. На крайнем сэргэ с верхушкой в виде конской головы восседала ворона.
– Серобокая? – выдохнула Тураах, радуясь и одновременно боясь разочарования.
– Крарх, она самая. А ты, я так понимаю, юная удаганка Тураах?
На фоне свинцового, затянутого тучами неба темно-зеленым частоколом вздымались ели, стремились дотянуться до небесного купола и, пронзив его, дать выход дождю. С верхушки сопки, где стояли Тайах-ойуун и Табата, открывался чудесный вид на озеро. Его темно-синее полотно по краям было расписано ломаным узором перевернутых вниз желтых макушек осин.
Тайах-ойуун, которому тяжело дался подъем по лесным тропкам, опустился на торчащий из земли камень и, отдышавшись, задал ученику привычный вопрос:
– Кто такой шаман?
Табата, не один вечер проведший в размышлениях, перебирая в уме все то, что рассказывал и показывал ему наставник, на это раз ответил уверенно:
– Шаман – это тот, кто подмечает всякое изменение в мире. Подмечает и стремиться проникнуть в его корень.
– Отчасти, – улыбнулся ойуун. – Природа мудрее нас. Слух у шамана должен быть острее, а взгляд зорче, чем у обычного человека. Любое людское действие сказывается на мире. Мор среди скота, лесной пожар или буря… Причиной бедствий может стать неумелое магическое вмешательство или неуважение человека к природе. Убьют охотники матку, выкармливающую детеныша, или ее жеребенка без позволения богача-Байаная, и пойдет огонь набивать свою ненасытную утробу. Или дичь пропадет с охотничьих угодий твоего улуса. Или мор выкосит табуны. Потому приходят охотники к шаману. Потолкует ойуун с Лесным Хозяином да подскажет, в какую сторону идти, чего опасаться, какую дичь не загонять. Наставит, чтобы не брали больше, чем требуется. Сильный шаман должен видеть, чем живет его мир, как меняется день ото дня. Следить, чтобы не порвались тонкие нити – связь человека с природой. В этом наша задача.
Тайах помолчал, глядя на открывающийся с вершины сопки простор.
– Мы долго шли через тайгу, что изменилось в чертогах Байаная?
Табата взволнованно огляделся: да ведь они с наставником блуждают по лесу каждый день, что здесь могло измениться? Лиственницы стали желтее? Тайах-ойуун рассмеялся, словно услышав его мысли. Табата нахмурился. Отсмеявшись, ойуун взглянул на Табату серьезно:
– В моих ногах уже нет той силы, что прежде, тяжело старику бродить по лесной чаще. Ты будешь моими ногами, глазами и ушами. Каждое утро ходи в лес, Табата, вслушивайся, всматривайся, прорастай корнями в благодатную землю, а потом рассказывай мне, как меняется мир.
Зачарованно глядя в карие глаза ойууна, Табата кивнул.
***
Крылья Серобокой прошуршали над правым плечом, звук утонул в неспешном шепоте леса. Тураах вся обратилась в слух. Листья с чуть слышным щелчком отделялись от тонких веток и, мягко шурша, ложились на землю. Где-то слева в кустарнике шебуршала мышь. Шорохи, шелесты, шепоты. Тураах поймала ритм жизни леса и стала раскачиваться в такт. Сквозь звуки начали проступать образы. Вот, настороженно передергивая ушами, ступает по звериной тропе красавец-олень, а дальше, в чаще, рыжий хитрец-лис крадется к ничего не подозревающей птичке. Может, тот самый, спасенный Табатой и Тураах из силков? А это кто замер на вершине сопки, устроившись на большом камне? Да это же Табата! Тураах до дрожи захотелось коснуться друга, дать ему почувствовать свое присутствие, но она удержалась: отвлечешься и не справишься с задачей.
Где же Серобокая? Тураах скользнула внутренним взором выше, к самым макушкам разукрашенных осенью деревьев. Ворона была горазда прятаться, удаганке еще ни разу не удавалось поймать пернатую наставницу. А что, если… Тураах мысленно вернулась на полянку: вот стоит, чуть раскачиваясь, среди леса девочка. Черный кафтан с сине-белой вышивкой, плети кос на спине. Это она. Тураах. А на ветке ближайшей лиственницы, опушенной рыжими иголками, прямо над ее правым плечом – Серобокая.
– Нашла, – радостно вскрикнула Тураах и открыла глаза.
Продолговатое озеро с одного бока ощетинилось теряющими осенние краски деревьями, с другого ласково прижалось к разбросанным тут и там юртам родного улуса. Табата поежился на холодном осеннем ветру и закрыл глаза, мысленно вернулся к тому моменту, как вступил в чертоги Байаная. Первое время приходилось идти медленно, Табата бестолково вертел головой, пытался разглядеть в каждом кусту изменения и, естественно, ничего толком не запоминал. Теперь же он действовал иначе: проходил по лесным тропам, не заостряя внимание на мелочах, и неизменно выходил к камню на вершине сопки. Здесь Табата погружался в себя, мысленно повторяя проделанный путь. И тогда, пусть и не сразу, он начинал по-настоящему видеть и слышать тайгу.
Лес шумит, рассказывает свои сказки. У лосей начался гон: молодой самец, призывно ревя, мерит тропу шагами в поисках самки. Рыжая плутовка-лиса, разорившая птичье гнездо, прячется в своей норе. А серому длинноухому зайцу не повезло – угодил в силки охотника. Довольно урча, лакомится последними ягодами медведь. Табата вслушивается в лес, ощущая себя его частью. Жизнь идет своим чередом, все жители чертогов Баай Байаная готовятся к долгой зиме.
– Табата!
Он распахивает глаза и оглядывается по сторонам. Никого. Только нескольких сорок скачет по ветвям лиственницы. Лысая макушка сопки пуста.
– Приходи на наше место…
Табата моргает, отгоняя наваждение. Не послышалось ли? Есть только один способ проверить! Табата подскакивает. Вперед, вперед к заброшенному уутээну – их с Тураах тайному месту. Сердце стучит в груди, будто копыта несущегося во весь опор оленя. Как же давно, как же давно они не виделись…
Стучит, стучит сердце – несется вдаль быстроногий олень, а эхом, едва уловимым отзвуком стучит в висках тревога: как? Как проникла Тураах в его мысли? Как дозвалась? А он, он так может? Почему Тайах-ойуун не рассказывал?
Острый камень вырастает прямо на пути, Табата перепрыгивает препятствие и выворачивает к уутээну. Дверь, обычно подпертая изнутри камнем, широко открыта.
– Ты пришел! Получилось! – из полумрака уутээна вырывается знакомая фигура, и Табата оказывается в объятиях Тураах.
– Как ты это сделала? – Табата сидел на подпирающем дверь камне, облокотясь на шершавые доски и вытянув ноги. Тураах расположилась напротив, обхватила колени руками. Из прорехи на потолке косой луч солнца падал прямо на ее лицо. Тураах щурилась, улыбалась свету, ласковому и пока еще дающему тепло.
– Не знаю. Искала Серобокую, а нашла тебя. Мне так захотелось с тобой поговорить! Посмеяться, прикоснуться. Я потянулась и… Провалилась, что ли… И вдруг поняла, что ты вот он, рядом. Что ты меня слышишь.
Табата смотрел на Тураах жадно, удивленно, а она продолжала:
– Я обрадовалась ужасно, но меня словно выталкивало, давило.
– Это защита шамана, мне Тайах-ойуун рассказывал, – быстро вставил Табата: и я, и я тоже что-то знаю.
– Я поняла: долго не продержусь. Окликнула тебя – и тут меня выбросило. Услышал ли? Я не знала. Но ждала.
Она потянулась к небольшой дощечке, на которой было разложено все их богатство: кусок витой веревки, кремний, щучьи кости, две выструганные палки да щербатая плошка. Бережно взяв последнюю, Тураах заглянула в нее, поболтала в руке, перемешивая сушеную клюкву, и принялась выбирать по одной ягодке. Ей хотелось спросить Табату, как и чему его учит старый шаман, но было страшно. Вдруг не ответит? Или посмеется: не знает самого простого. А вдруг она и правда ничего не знает?
Занятая тревожными мыслями, Тураах не замечала, с каким восторгом и завистью смотрит на нее Табата. Ему даже охватить лес мысленным взором удавалось с трудом, а подруга-самоучка умудрилась еще и в его голову проникнуть, хоть и на мгновения. Табата, весь ушедший в обучение, поминутно следующий за наставником, не часто вспоминал о Тураах и только сейчас заметил, что по соседству с ним разрастается еще одна сила. И сладость этого открытия было сдобрена горчинкой – подозрением, что эта сила больше его собственной.
– А что вы… Чему тебя учит Тайах-ойуун? – решилась Тураах. Лучше получить щелчок по носу, насмешку, чем взорваться от сомнений.
– Да всякому, – теперь уже растерялся Табата. Пока его обучение заключалось в поиске лекарственных трав да слушанье леса. Все это, столь увлекательное и важное, после вопроса Тураах показалось мелочным и глупым.
В вопросе Табате послышалась затаенная насмешка, намек на превосходство. Захотелось отодвинуться, а лучше встать и уйти отсюда как можно дальше, не видеть Тураах, не слышать ее голоса. Табата нахмурился, и вдруг совершенно неожиданно для самого себя выпалил:
– Наставник обещал взять меня в Верхний мир, камлать будем, – выпалил и сам испугался. Соврал! Тураах он соврал впервые в жизни.
– О-о, – восхищенно выдохнула Тураах. Табата почувствовал, как в животе стягиваются в узел липкий стыд и какая-то сладость. – Как здорово! Может, и я скоро…
Тураах, мгновение назад опасающаяся услышать насмешку, обрадовалась успехам Табаты, не почуяла лжи. Она уже решила во что бы то ни стало упросить Серобокую подняться в Верхний мир и представила, как они с Табатой, выросшие, сильные, вместе путешествуют по нему.
Табату ел стыд. Сладость от чужого восхищения померкла.
– Ты придешь сюда еще? Завтра?
Табата понял, что угодил в ловушку. Видеть Тураах и знать, как бессовестно ей соврал… Признаться? Нет, это еще хуже! Оставалось только одно: действительно попасть в Верхний мир, обернуть нечаянную ложь правдой.
– Я не смогу часто сюда приходить…
Тураах опустила голову. Табата испугался – заплачет! – и снова соврал:
– Я же готовлюсь, ну, к путешествию в Верхний мир… Это непросто! Давай я сам позову?
Тураах радостно кивнула и, выпустив Табату через дверь, подперла ее камнем. Сама же выбралась из уутээна через прореху в крыше. Легко соскочив на землю, Тураах махнула рукой и помчалась через тайгу к дому.
Табата постоял, глядя ей вслед. На границе сознания свербила страшная догадка, словно ныл больной зуб, и он раз за разом тыкал в этот зуб языком: неужто Тураах сильнее его? «А почему бы не попробовать?» – мелькнула лихая мысль. Он опустился на землю и закрыл глаза. Обуреваемый эмоциями, ритм леса он почувствовал мгновенно, устремился за Тураах. Вот качаются ветви, потревоженные ей. Еще, еще немного!
Тураах выскочила на прогалину. Ей оставалось только пересечь ее, свернуть налево и выйти к улусу. Она приостановилась, словно почувствовав пристальный взгляд, но отмахнулась от тревожного зуда в затылке. Шаг, другой, тропинка ложится под ноги. Табата собрался с силами, потянулся вперед, к сознанию Тураах. Сначала ему показалось, что он ухнул куда-то вниз, словно земля ушла из-под ног. Потом вдруг ощутил биение живой мысли. Табата коснулся ее, надавил, силясь проникнуть внутрь, но невидимая преграда не пускала. Давай же! Перед глазами замелькали черные перья, закружились вихрем. Сильный толчок в грудь – и его выбросило обратно на поляну у заброшенного уутээна. Голова взорвалась болью.
Значит так, да? Тураах до него дотянулась, хоть и едва-едва, а он не смог. Не хватило сил? Или преграда столь прочна? Хоть так, хоть эдак, да Табата-то, получается, слабее.
Уязвленная гордость вкупе с ложью подтачивала давнюю дружбу, но и придавала сил. Учиться. Не покладая рук. День и ночь. Стать сильнее. Умнее. Хитрее. Стать лучшим.
Табату старый шаман узнавал издалека. Дело даже не в легких шагах, а в клубке силы, в эмоциях, окутывающих его. Наставник, хочет того или нет, срастается со своим учеником. Становится ему ближе матери и отца, ближе брата и друзей.
Неладное ойуун почувствовал сразу, но виду не подал: мальчику нужно учиться справляться с чувствами. Встревожен, в душе все так и клокочет. И глаза прячет, словно провинившийся.
Тайах покачал головой. Допытываться не стоит: сам проговорится, когда молчание станет невыносимым.
В груди кольнуло. Это всколыхнулось, закопошилось зло. Червь ожил, вгрызся в старого шамана, пробиваясь наружу.
Девчонка! Тайах-ойуун чуял ее запах, ее силу, отголосок которой принес в себе Табата. Вот оно что. Встретились значит. Встретились, и Табата увидел, что Тураах набирает силу стремительнее, чем он.
Боль в груди нарастала. Бросив все свои силы на борьбу с черным клубком внутри, ойуун пропустил тот момент, когда Табата решительно вскинул голову.
– Шаман пропускает через себя силу, стоит между мирами. Связывает их, подобно могучему Аал Луук Мас, – уверенно ответил Табата на незаданный вопрос. И добавил, глядя наставнику в глаза: – Я хочу стать сильным.
Тайах задумчиво кивнул. «Что ж, такое соперничество вполне может быть нам на руку», – подумал ойуун, сам не зная, кто кроется под этим мы: он и Табата или он и оживший внутри Умун.